Евгений Лем – Инвариант: Севастопольская лихорадка (страница 2)

Снаружи глухо ударила пушка. Никто не вздрогнул. Люсия уже повернулась к следующему раненому. Артемий закатал рукава.

Город не спал. И он тоже.

Глава II. Луна над бастионом

Они вышли из госпиталя уже в сумерках. Уведомление лежало у Номина в кармане, сложенное вчетверо, как нечто не особенно важное. Но его плечи были напряжены сильнее обычного.

– Полнолуние, – сказал он тихо, будто о погоде.

Артемий взглянул на небо. Луна поднималась неторопливо, уверенная в себе.

– Бывает, – ответил он.

В кармане его шинели позвякивала фляга. Он уже пил сегодня – достаточно, чтобы притупить слух, но недостаточно, чтобы перестать слышать собственные мысли. Оптимальная доза. Он научился рассчитывать её шестьдесят лет назад, когда понял, что напиваться вусмерть – значит просыпаться в луже собственной крови с заживающей раной и не помнить, где её достал.

Номин бросил на него короткий взгляд. В этом взгляде было что-то вроде проверки.

– Ты пил, – сказал он не спрашивая.

– Да.

– На задание пойдёшь так?

Артемий посмотрел на него. Молодой. Горячий. Ещё верит, что трезвость и контроль – одно и то же.

– Лучше так, чем слышать, как у них кишки булькают, – ответил он спокойно. – Тебе бы тоже не помешало.

Номин промолчал. Но в его лице мелькнуло что-то – не осуждение. Любопытство.

Конверт с печатью капитана скрипнул при открытии. Бумага пахла чернилами и слегка коптела – как будто уже видела огонь и порох. Артемий прочёл текст спокойно. Номин стоял рядом, наблюдая.

– Ночная разведка, – сказал Артемий. – Северо-восточный склон. Старший офицер Ковалёв. Десять человек в группе.

Номин кивнул. Он уже понимал, что ночь на этот раз будет длинной. Полнолуние светило слишком ярко, чтобы оставаться незамеченными.

Солдаты собрались у склада. Все проверяли оружие, затягивали ремни и тихо переговаривались. Ковалёв, сухой и аккуратный, сразу разделил маршруты и предупредил: «Без шума. Без лишнего движения. Возвращаемся тем же путём». Ни один его взгляд не дрогнул – казалось, что он уже видел каждый исход ещё до начала.

Артемий стоял чуть в стороне, прислонившись к стене. Фляга снова перекочевала в руку. Глоток. Ещё один. Не чтобы напиться – чтобы слышать чуть тише, чувствовать чуть меньше. К нему подошёл молодой солдат – из тех, что ещё не научились отличать живых от мёртвых по запаху.

– Господин поручик, – сказал он неловко, – а правда, что вы в одиночку вышли из окружения под Балаклавой?

Артемий посмотрел на него. Мальчик. Лет восемнадцать. Глаза горят.

– Правда, – ответил он.

– И как?

– Быстро бегал.

Солдат засмеялся. Нервно. Остальные тоже обернулись. Артемий не поддержал разговор. Он смотрел на Номина, который стоял у края группы и молча наблюдал за сборами.

Чувствует, – подумал Артемий. – Чувствует луну. Чувствует, что внутри сейчас начнёт рваться. И молчит. Он сделал ещё глоток.

Группа вышла за пределы укреплений. Луна заливала серые камни холодным светом. Морской ветер резал лицо и обнажал запахи войны: порох, пот, землю, кровь. Артемий шел тихо, наблюдая. Пьян он не был – давно уже научился держать дозу так, чтобы ноги не путались. Но мир чуть покачивался. Звуки были ватными. Это хорошо. Это значит, он не слышит, как у французов за две версты сердце стучит. Не слышит, как у Номина челюсть сжимается от напряжения. Номин двигался рядом, его дыхание ровное, но в глубине – что-то внутреннее, почти животное. Артемий знал это состояние. Сам проходил. Только у него оно длилось первые сто лет. А потом прошло. Или он просто перестал обращать внимание.

– Противник усилил ночные посты. Нам нужно понять, насколько. Двигаемся по оврагу, выходим к каменной гряде, наблюдаем. Если столкновение – отходим.

Солдаты кивали. Никто не спрашивал «что если». Война отучает от сослагательного наклонения. Когда они спустились в овраг, шум города исчез. Остались только шаги по гравию и редкие команды шёпотом.

Артемий чувствовал, как ночь сгущается. Не вокруг – внутри Номина. Сначала это были мелочи. Челюсть стала напряжённее. Дыхание – глубже. Зрачки – шире, чем требовал лунный свет. Номин шёл молча, но его пальцы иногда сжимались, будто он пытался удержать нечто под кожей. Артемий молча протянул ему флягу.

Номин посмотрел удивлённо.

– Пей, – сказал Артемий. – Притупляет.

– Что?

– Всё.

Номин взял флягу. Сделал глоток. Поморщился.

– Гадость.

– Привыкнешь.

Номин вернул флягу. Но в его взгляде что-то изменилось. Будто он вдруг понял, что этот странный пьющий поручик знает о нём больше, чем говорит.

Первый выстрел раздался справа. Потом – второй, третий. Ковалёв упал почти сразу. Пуля вошла в шею. Он даже не успел отдать приказ.

Французы стреляли из-за гряды. Ещё несколько фигур поднялись с тыла. Это была не случайная встреча – их ждали.

– Вперёд! К камням! – крикнул кто-то.

Но камни не спасали. Пороховой дым быстро наполнил овраг. Солдаты стреляли почти вслепую. Крики были короткими – война не даёт длинных. Номин пошатнулся. Артемий увидел, как его пальцы впились в землю.

– Уходи, – прошептал Номин, не глядя. – Я не удержу.

Это было не признание. Это было предупреждение. Луна вышла из облаков полностью. И тогда Номин перестал сопротивляться. Его спина выгнулась. Рёбра будто расширились, плечи раздались. Это не было резким превращением – скорее, неизбежным, как прилив.

Француз, приблизившийся слишком близко, не успел понять, что перед ним уже не человек.

Рывок. Тело отлетело в сторону. Крик оборвался. Солдаты замерли на секунду – и эта секунда стоила им жизни.

Номин двигался с яростью, но без расчёта. Его сила была огромной, но слепой. Он рвал, сбивал, давил. Пули задевали его – он не замечал.

Но врагов было больше. Кто-то ударил его штыком в бок. Металл вошёл глубоко. Зверь взвыл. Этот звук не был человеческим.

Артемий почувствовал, как кольцо сжимается. Двое французов уже обходили их с фланга. Последний из русских солдат упал на колени, пытаясь перезарядить ружьё. Пуля настигла его раньше.

Остались только они двое. И тогда Артемий сделал выбор. Он позволил телу измениться. Не под давлением луны. А по воле.

Его форма сместилась быстро, но без судороги. Кости не ломались – они подчинялись. Мышцы не рвались – они выстраивались заново. Он стал ниже, плотнее, тише. Он не рычал. Движения его были экономны. Каждый удар – завершён. Каждый прыжок – рассчитан.

Номин в звериной форме на секунду замер. Он почувствовал вторую тень. Не такую, как он. Эта тень не горела. Она была холодной. Они действовали рядом – не согласовываясь, но не мешая друг другу.

Через несколько минут всё стихло. Французы лежали на камнях. Луна освещала овраг безразлично. Номин первым начал возвращаться.

Это было мучительно. Он упал на колени, кашляя, как человек после долгого бега. Когда он поднял голову, Артемий уже стоял рядом – снова человеком.

Чистым. Без дрожи. Без лихорадки.

– Ты не ранен? – спросил Номин, тяжело дыша.

– Нет.

Номин посмотрел на свой бок. Рана затягивалась, но медленно. Он чувствовал слабость, знакомую тяжесть после превращения.

Он поднял взгляд.

– Ты такой же как я, – сказал он тихо.

Артемий не ответил сразу.

– Волк?

– Сколько?

Вопрос повис в воздухе.