Евгений Лем – Инвариант: Севастопольская лихорадка (страница 12)

В тот вечер Артемий долго не мог остаться один.

Он вышел за пределы бастиона, к скалам.

Ветер был сильный. Волны били о камень с упорством, которое он понимал слишком хорошо.

Шесть веков он относился к чувствам как к гипотезам.

Люсия была сначала теоремой – красивая переменная в длинной формуле его существования – инварианта.

Но сегодня, когда Номин сказал: «Ты боишься», – он понял, что это уже не теория.

Он боится потерять её. Не как повтор прошлого. А как живого человека. Он поймал себя на мысли, что слушает её шаги. Что запоминает интонации. Что ждёт её взгляд. Это было опасно. Потому что всё живое умирает.

А он – нет.

И значит, если он позволит себе это чувство, он переживёт его.

На мгновение ему захотелось отпустить контроль. Дать зверю выйти, растворить мысль в скорости, в силе, в инстинкте. Но он остался человеком. И впервые за долгие годы это оказалось труднее, чем превращение.

Он прислонился лбом к холодному камню.

– Глупость, – произнёс он тихо.

Но слово не убедило. Потому что это уже не было глупостью. Это было начало.

Вечер был холоднее обычного.

Артемий вернулся к казарме поздно, когда большинство уже спало. Он рассчитывал на тишину.

Но у стены, где днём грелся камень, стояла Люсия.

Она не сразу заговорила.

– Я знала, что вы придёте сюда, – сказала она наконец.

– Почему?

– Вы всегда уходите, когда вам трудно.

Он остановился в нескольких шагах.

– Вам не стоит быть здесь.

– Почему?

– Потому что это… – он замолчал.

– Потому что это что? – спросила она спокойно.

Он не ответил.

Она подошла ближе.

– Вы думаете, я не понимаю? – сказала она тихо. – Вы всё время держитесь так, будто боитесь сделать шаг. Будто любое чувство – это ошибка.

Он смотрел на неё внимательно.

– Это может быть ошибкой.

– Для кого?

Он не нашёл ответа.

Люсия подошла совсем близко. Так близко, что между ними остался только холодный воздух.

– Вы боитесь потерять, – сказала она. – Но вы уже живёте так, будто потеряли.

Эти слова ударили точнее любого упрёка. Он хотел отступить. Но не сделал этого.

– Люсия… – начал он.

Она не дала договорить. Она сама коснулась его лица – осторожно, будто проверяя, реален ли он. Его кожа была холодной от ветра.

– Вы живой, – прошептала она.

И поцеловала его. Не страстно. Не отчаянно. Тихо. Как человек, который принимает решение.

На мгновение Артемий замер. Всё в нём – многовековая дисциплина, холодный расчёт, память о потерях – потребовало отступить. Но он не отступил. Он ответил. Сдержанно. Глубоко.

Так, будто это не первый поцелуй в его жизни – но первый за очень долгое время, который имеет значение. Когда она отстранилась, дыхание у неё было сбито.

– Теперь это не теория, – сказала она.

Он закрыл глаза на секунду. Он понял, что граница пересечена. И понял ещё одно – теперь это уже не только его выбор. Где-то в темноте бастиона ветер прошёл по камням.

И если бы Номин в этот момент вышел во двор, он бы увидел только две фигуры в полутьме. Но он не вышел. Пока.

Артемий смотрел на Люсию и впервые за шесть веков позволил себе не думать о том, сколько это продлится. И именно поэтому ему стало страшно.

Глава VIII. Второе полнолуние

Луна взошла рано.

Она не была особенно яркой – но достаточно полной, чтобы тени стали резче. В такие ночи звук шагов слышится дальше, а дыхание – глубже. Номин почувствовал это ещё днём.

Сначала – раздражение. Потом – тепло в позвоночнике. Потом – знакомое давление в челюсти.

Он старался держаться. Повторял то, чему учил его Артемий:

не отпускать всё.

держать границу.

оставаться человеком.

Попытка французского штурма началась ближе к ночи.

Не артиллерия – сапёры. Под прикрытием темноты они пытались подойти к укреплениям, заложить заряд под стену.

Номин шёл в составе небольшой группы на перехват.

Артемий двигался рядом – тихо, внимательно.

– Дыши ровно, – сказал он негромко.

– Я дышу, – процедил Номин.

Он уже чувствовал запах. Не пороха. Крови.

И луна поднималась выше.

Столкновение произошло внезапно.

Первый француз вышел из тумана почти бесшумно.

Номин услышал его раньше, чем увидел – ткань шинели шуршала иначе, чем русская. Он шагнул вперёд, ударил прикладом в висок. Кость треснула глухо, как сухая ветка.

Второй выстрелил. Пуля прошла слишком близко – Номин почувствовал, как горячий воздух обжёг щёку.