Евгений Красницкий – Уроки Великой Волхвы (страница 55)

И Нинея ничем не помогла: сказала, староста жить будет, но пока он в себя не пришёл, она ничего сделать не может – не выяснить у беспамятного. Похоже, волхва встревожилась не меньше Корнея, хотя про Мишаню вроде бы успокоила. Твердо сказала: с ним как раз все хорошо, князем он обласкан и домой вернётся с каким-то важным известием.

С самого утра в стороне от Ратного, там, где еще весной для учения отроков построили потешную усадьбу, готовился к пытошным трудам Бурей – туда к нему холопов и сгоняли. Легкой смерти им не дадут.

Накануне Нинея сказала: вначале, что надобно, она и без Бурея сама вызнает, заодно укажет виновных, тех, на ком кровь. Кажется, бунтовщики были уверены, что лучше уж им к Бурею в лапы попасть. Во всяком случае, когда воевода объявил, что определять, кто в чём и насколько виноват, будет боярыня Гредислава Всеславна, над Ратным взвился такой вопль! Бывалые мужи выли от ужаса, а кто послабее духом, те и вовсе визжали и под себя гадили – куда там свиньям под ножом. Видать, знают про волхву что-то такое, что в Ратном либо не слышали вовсе, либо постарались забыть: село христианское, что им Велесова волхва!

Но всё равно, когда Нинея проходила мимо связанных холопов, выстроенных между тыном и рекой и окружённых конниками, ратнинцы своих баб с детишками по усадьбам разогнали – от беды подальше. Волхва же шла не спеша, внимательно всматривалась в лица, губы её порой шевелились – то ли тихо спрашивала что-то, то ли заклятье какое накладывала. Ни один не посмел от неё взгляд спрятать. Тех, на кого она указывала, хватали и волокли в сторону, чтобы потом отогнать к Бурею. Двум или трём бабам сказала что-то, будто укорила – и тоже велела к Бурею тащить. Мимо большинства же прошла ровным шагом, не останавливаясь, даже не посмотрела на них, только бросила воеводе: «Этих дур – в кнуты, авось поумнеют!»

– Ты что же, сама всё это видела? Не спряталась вместе с остальными? – не удержавшись, спросила Анна Листвяну и тут же пожалела – таким взглядом одарила её ключница.

«Ох, бабонька, чует моё сердце, насмотрелась ты в жизни такого, что и Великую Волхву не испугаешься… И пытками да казнями тебя не удивишь и не застращаешь. С такими глазами впору самой пытать, даром что на сносях…»

Корней вернулся уже в темноте, к счастью, без Нинеи. Пусть волхва ни на кого из Лисовинов и не гневалась, всё равно все домашние от страха заранее попрятались по щелям, боялись лишний раз вздохнуть. Но, слава богу, пронесло. А уж когда за спиной свёкра Анна увидела в дверях знакомую фигуру, у неё и вовсе от сердца отлегло.

«Лёшка! Живой! Не раненый!»

Воевода был мрачен и неразговорчив, только мотнул головой – поздоровался – и протопал вверх по лестнице в свою горницу. Почти сразу же следом метнулась Листвяна, а через малое время – холопка с полным подносом снеди.

Того, что произошло потом, Анна никак не ожидала. Прежде всего от себя.

Она так и не смогла вспомнить, сколько раз ни пыталась, кто из них первым шагнул навстречу, протянул руку, сказал: «Пойдём?» Всплывали какие-то обрывки: как почти бежала по запутанным переходам разросшейся усадьбы и тянула Алексея за руку, как он торопил её, подталкивая в спину на крутой лестнице. А потом за ними захлопнулась дверь её горницы, и – пустота. В памяти не осталось ничего внятного, только жар, жадные губы, вездесущие руки Алексея и досада, что у неё самой рук всего две. И оглушительный грохот в ушах, заглушавший его рык и её то ли вой, то ли стон. А может, и то, и другое вместе – какая разница?

Он убивал сам – она посылала в бой своих детей и умирала от страха, он проливал кровь – она ужасалась ранам и врачевала их, он преследовал врагов, посягнувших на их дом – она оставалась в этом доме и берегла его покой, как умела и насколько хватало сил, чтобы воинам было куда вернуться. Разные во всём, сейчас на какое-то время они стали единым целым, торжествуя победу Жизни и Любви над Смертью.

Постепенно успокаиваясь, Алексей ощупал голову, придуриваясь, взвыл, дотронувшись до уха:

– И как не откусила, а, лапушка?

– Ухо – ладно, заживёт. Зато я тебе всё остальное целым оставила, – лениво парировала Анна. – Давай я его тебе поцелую, и всё заживёт.

– Что поцелуешь? Ухо? Или всё остальное?

– Ну, будет, будет тебе, охальник…

Так, перебрасываясь вроде бы ничего не значащими словами, они устроились поудобнее, Алексей подгрёб её себе под бок, прижал и, наконец, заснул.

«Ну что, Анюта, получила? Детей вырастила, не одного мужчину попробовала, а что ТАКОЕ возможно, и не подозревала. Боярыня, тоже мне – царапалась, как кошка дикая, небось, у Лёшки вся спина драная… Совсем себя потеряла. Спросил бы кто, как меня зовут – и имени своего не вспомнила бы… Ой, да ладно, себе-то не ври… Ты бы не только вопроса – и грома небесного не услышала бы. Интересно, по всей усадьбе меня слышали или нет? А-а, плевать…»

Как Алексей встал и собирался, она не слышала, проснулась уже по свету, от ойканья холопки: девка держала в руках порванную рубаху Анны и круглыми глазами таращилась на болтающиеся куски ткани.

– Ну, чего вопишь? – потягиваясь, недовольно пробурчала боярыня. – Свежую приготовь. Да не мельтеши ты! Кыш отсюда – сама позову!

«Вот, значит, чего добивался от меня Фрол каждый раз, когда возвращался из похода. Вот чего он ждал, а я… А я, дурёха, разве что сучки на потолке не считала, всё боялась в грех впасть – спасибо матушке за её наставления. Сколько раз я себя одёргивала! Ведь было же, было – ещё чуть и сорвалась бы, потеряла бы и рассудок, и память… Нет, испугалась, матушкин голос услышала, как она мне про смертные грехи талдычила – и не взлетела, как сегодняшней ночью. А ведь давным-давно могла это счастье познать. Глядишь, и повернулась бы у нас с Фролом жизнь совсем по-другому… Эх, да что теперь гадать да матушку поминать, царствие ей небесное. Сама дурой была, сама и расхлёбывала потом столько лет.

Если бы не Лавр, так до сих пор и не поняла бы, какая это радость. И не только телесная, но и духовная – если мужчина рядом правильный. Как там в Писании? «Телом своим поклоняюсь тебе…» Вот он и поклонялся…»

Воспоминания, которыми ни с кем не поделишься, но от того не менее сладкие… Счастлива женщина, у которой они есть, даже если того самого мужчины давно нет рядом, а порой и вообще уже нет на свете. Эти воспоминания накапливаются по крупицам – у кого-то за несколько встреч, у кого-то за долгие годы, и потом бережно перебираются до конца жизни, с улыбкой или слезами – как получится. Бывает, что и с тем, и с другим одновременно. И говорит тогда своим внучкам сморщенная бабка: «Ах, какая у меня любовь была! Жаль, он, дурачок, помер рано».

Анне пока некого было вспоминать со слезами – разве что Фрола, и то больше с досадой на свою глупость, зато она перестала прятать от самой себя радость и счастье, пусть и недолгое, которое подарил ей деверь, перестала стыдиться их. Сознательно, без стеснения, положила первые крупицы сладких воспоминаний в ларец памяти. Страх позорного разоблачения истаял, осознание греховности этой связи ушло после слов Татьяны, даже боль от потери ребёнка понемногу притупилась со временем. И хоть пламя страсти отгорело, однако от него остался не седой пепел или чёрные угли, а яркие искры, тепло которых согревало душу, а вспышки разгоняли мрак тяжёлых и горьких воспоминаний – каждой женщине судьба отмеряет их, не скупясь.

«Телом своим поклоняюсь… Совсем недавно мы с Лёшкой наперебой повторяли друг другу эти слова из Писания… Вроде и ощущала я себя тогда свободной, а сейчас понимаю – не то. Не до конца. Что-то держало, заставляло не только говорить вполголоса, но и чувствовать так же – не в полную силу. Да и сейчас наверняка не до конца понимаю – так, только начала осознавать… Потому и слова Нинеи тогда мимо меня пролетели: такое только после собственного опыта доходит…»

– До сих пор терзаешься, что все знают про тебя и Лавра?

Вопрос волхвы застал Анну врасплох: ведь совсем о другом говорили, все больше о боярском, а тут старуха словно кипятком в лицо плеснула. Даже Арина вздрогнула и сочувственно покосилась на боярыню, видно, тоже не ожидала, что Нинея при ней о таком языком брякнет. Впрочем, волхва не «брякает», а изрекает, и если уж вытащила потаенное наружу, да еще при свидетельнице, значит, сделала это нарочно. Но зачем? Не косточки же собеседнице перемывать – чай, не у колодца.

А Нинея, насмешливо поглядев на Анну, зардевшуюся не столько от стыда, сколько с досады, только пренебрежительно махнула рукой:

– Брось! Пустое! И хорошо, что знают! То, что этот петух туровский, приказчик брата твоего, перья распустив, вокруг тебя хороводился у всех на виду – тоже хорошо! А то, что Мишаня ему потом морду набил – еще лучше, и неважно, что не из-за тебя, а за дело. Кабы не было такого – впору слухи самой пускать у колодца, а тут сынок тебе будто нарочно подгадал.

Вот взгляни на Корнея – чем он берет? Тем, что он среди мужей первый. Не только как воин – в нем мужское начало, мужская сила проявляется сильнее, чем в других, потому они его за вожака и признают. Да-да, и не кривись – для мужей это важнее, чем тебе кажется. Ты от кого-нибудь из односельчан слыхала хоть слово неодобрения из-за Листвяны? Наоборот, завидуют, хотя вроде бы обычное дело – подумаешь, еще одна полонянка. Но она сама его выбрала – старика, калеку одноногого, и помяни мое слово: если придется, она любому его врагу в глотку зубами вцепится, из последних сил прикроет. Не потому, что он воевода и боярин – просто такова его мужская сила. Потому он мужским миром и правит.