Евгений Красницкий – Уроки Великой Волхвы (страница 54)

Завидуя счастью и удаче Арины, Анна, тем не менее, больше радовалась за родича, ибо в этой паре удача была обоюдна. Арине повезло встретить мужчину, не только равного ей по силе духа, но и не испугавшегося этого равенства с женщиной, которое иные мужи сочли бы унизительным. Она же, в ответ на такое отношение, щедро, иной раз даже истово, делилась с ним своим душевным теплом, изгоняя холод из его промороженной души.

«Было бы понятно и правильно, если бы она сияла только рядом с ним, добираясь до самых тёмных уголков его души. Но ведь она не только ему светит, не с ним одним делится своей красотой! Боюсь, хлебнёт она ещё из-за своей щедрости – не все способны её понять. Вон, Глеб сразу перья распушил, а ведь он не один такой. Хорошо, у неё Андрей есть – не охотник, а защитник. Вот и пусть они всегда рядом будут, нельзя их разлучать – им обоим друг без друга никак…»

Мимоходом вспомнив Глеба, на короткий срок поставленного Корнеем наставником для отроков, Анна вздохнула с облегчением: воевода поставил, воевода и забрал его обратно в Ратное, избавив невестку от лишних переживаний за своих подопечных – мало ли что этому бабнику придёт в голову… Или ещё куда.

Вот Глеб – или любой другой муж – при виде счастья Андрея не просто позавидовал бы ему, но и непременно попытался бы отбить у него Арину. Ну, или хотя бы подумал об этом. И это правильно, ибо соперничество за бабу заложено в мужской натуре самой природой.

У женщин не так. Анна никогда не думала об Андрее как о своём мужчине – для неё он был ещё одним членом семьи. А потому, даже печалясь, что никогда не познает такого полного слияния с душой любимого, она завидовала своей помощнице белой завистью, но ни малейшего побуждения разрушить недоступное ей самой счастье у неё не возникло. «Не мой мужчина, и никогда моим не будет» – осознание этого факта погасило женское соперничество в зародыше, и Анна радовалась за родича, да и просто близкого человека – и за его женщину.

Хотя, конечно, по-всякому бывает. Иной бабе чужой муж и с приплатой не нужен, предложат – шарахнется от него. Но погасить свет счастья в глазах той, которую по какой-то, неведомой ей самой причине, она сочла соперницей, такая почтёт делом вполне допустимым. А вместо объяснения скажет разве что: «А чего она!»

Старательно забивая себе голову размышлениями, которые не имели никакого отношения к тому, что в это время творилось вокруг неё, Анна изо всех сил давила рвущийся наружу совершенно детский крик: «И я с вами!»

НЕЛЬЗЯ! Боярыня должна оставаться в крепости и являть собой вид, пропади он пропадом!

В который уже раз за недолгое время Анна провожала уходящих в бой, а сама оставалась. И пусть теперешних вольных или невольных защитников так и недостроенных стен насчитывалось немало, но лесовики, присланные Нинеей в помощь артели – слабая замена даже недоученным отрокам.

«И какая, скажите на милость, нечистая носит этих плотников, с их старшиной во главе? Они хотя бы имеют представление, как крепости оборонять, случись что. Сотня ушла, Мишани тоже нет, а за болотом осиное гнездо разворошили.

…Только вернитесь все! Только вернитесь!»

– Мам, они вернутся, да? – от шёпота Ельки Анна чуть не подпрыгнула. Обернулась, чтобы рявкнуть что-то вроде «Не смей даже думать!..», и осеклась: младшая дочь смотрела на неё требовательно, серьёзно, но без единой слезинки, да и вопрос звучал совсем не плаксиво.

«Она же опять проводила Сёмушку. Второй раз меньше чем за полгода… Мишаню тоже провожала, но тут-то ушёл брат-близнец. Маша с Анютой с младенчества друг друга чувствовали и понимали, и эти двое так же».

Анна прижала к себе младшую дочь – единственного оставшегося с ней ребёнка, прикоснулась губами к её макушке и так же негромко ответила:

– Вернутся! Пусть только попробуют не вернуться! Сама выпорю.

Елька хихикнула, потёрлась носом о материнскую руку и повернулась к стоящим тут же Арининым сестрёнкам. Стешка с Фенькой во все глаза смотрели на боярыню, пытаясь понять, обнадёжила та их подругу или пригрозила наказанием. Елька ещё раз хихикнула и, подталкивая девчонок перед собой, повела их вниз с башни у ворот – именно там они стояли, глядя вслед последним защитникам Ратного.

Анна ещё раз прошептала молитву Пресвятой Богородице и тоже спустилась с башни, но в течение дня нет-нет да и посматривала на Ельку, страшась увидеть у неё на лице следы слёз, испуга или горя. Однако дочь была спокойна, собранна, привычно командовала своим младшим девичьим десятком, а заодно и всей остальной мелкотой, которая собралась в крепости – и её спокойствие раз за разом передавалось матери. Крик мальчишки-гонца, раздавшийся в темноте с той стороны реки – «Отбились!» – Анна восприняла уже как само собой разумеющееся.

Но только когда наставники сообщили, что перед самым их отбытием из Ратного вернулась домой сотня, на боярыню накатило настоящее облегчение: словно в зимний день после тяжкой работы на морозе вошла в протопленную избу. Прокоп перед отъездом успел всего лишь коротко переговорить с вернувшимися из похода ратнинцами. Те передали, что Мишани и его отроков вместе с сотней нет, и когда они прибудут – никто не знает. Ну, хоть жив – уже камень с сердца. Вроде бы в Турове задержались, а почему и для чего – неведомо.

Понятно, что ни наставнику расспрашивать в подробностях некогда, ни у ратников не было никакого настроения просвещать его: прибыли домой, называется. К похоронам. У кого жёны раненые, а то и погибшие, дети перепуганные – и по всем закутам запертые бунтовщики суда ждут.

На Дарениных выселках даже хоронить некого: сгорели все, кто там был в доме – до сих пор пепелище тлеет, счастье еще, что огонь на лес не перекинулся. Осиротевшие девчонки – Прасковья, Манефа, Катерина и Лукерья – не захотели остаться на поминки в Ратном, в крепость попросились.

«Со своими да на обжитом месте спокойнее, а поминки Плава и здесь соберет, тем более что и этого недотёпу, мужа её, и погибших плотников тоже помянуть надо. И нечего девчонкам смотреть, что Корней с бунтовщиками сделает. Да и никому бы того не видеть, но тут уж не отвертеться: холопам острастка нужна, а ратнинцам хоть сколько-то жажду мести кровью залить. А девчонки мои… хватит и того, что Прасковью еле угомонили – всё рвалась голыми руками задавить тех, кто её мать заживо жёг… Арина сказала: удавила бы, не поморщилась…. А что с ней потом сталось бы?

Нет, пусть здесь в крепости сидят, братьев из похода дожидаются. И без них кровь рекой польется, и головы у виновных полетят – жизнь длинная, успеют насмотреться. Сотник к самому разбору поспел: сколько могил придётся копать! Да ещё лучший друг в бреду мечется… Не будет никому пощады.

Небось, один Бурей и доволен – ему такое в радость, лучше хмельного – душу отвести после похода».

А на следующий день прибыл верховой с приказом от сотника: наставнику Филимону и Анне прибыть в Ратное. Боярыня не сомневалась, что одним днем эта поездка не обернется. Хорошо, Арина теперь в крепости – на нее и оставила все дела.

Въехав на лисовиновское подворье, Анна не сразу поверила своим глазам: рядом с Корнеем на крыльце стояла боярыня Гредислава. Когда Нинея успела вернуться, откуда узнала про бунт и как попала в Ратное – непонятно. Анна даже перекрестилась в первый момент: не морок ли? Нет, в самом деле волхва. И взгляд у неё такой, что захотелось не вопросы ей задавать, а сразу же развернуть возницу обратно или, по крайней мере, спрятаться в санях под тулуп.

Корней и вовсе был страшен. Уж каким только своего свекра Анна ни видела: и в гневе, и в ярости, и в отчаянии, когда после ранения думал, что отвоевался, но такого – еще никогда.

Однако воевода с Великой Волхвой, едва кивнув в ответ на её приветствие, отправились куда-то со двора, а Анна, не скрывая облегчения, что им не до нее, пошла в дом. Там ключница и вывалила на неё целую кучу новостей, по большей части непонятных, а то и неприятных.

Алексей, оказывается, привел из похода с собой дружину: набрал где-то чужаков. Корней вроде их принял, отвел им пока в усадьбе место в пристройке на задах, а что дальше – посмотрим. Не до них сейчас.

Аристарх в себя так и не пришел, но в бреду все время Корнея поминает и почему-то Мишаню. Но поминает как-то странно, так, что даже Настена, которая возле него хлопотала, всполошилась и нарочно присылала среди ночи за воеводой мальчонку. Что староста Корнея зовет все время, как раз понятно: они всё-таки с детства не разлей вода, но вот что он сказать хочет, никто так и не догадался.

То говорит, что боярин едет, и успеть надо, а то убьют его, мол, дело уже решенное, то ругается и наказывает: поперед всего боярича сберегите, это за ним приходили. Потому Корней и ярится – никак не поймёт, о чем это старый друг даже из беспамятства пытается его предупредить.

Анне от таких пророчеств чуть не поплохело: Аристарх зря не скажет даже в бреду, видно, знает что-то.

«Боярича сберегите… За Мишаней шли! Господи, хоть бы Аристарх очнулся да объяснил, чего и кого остерегаться!

Спаси и сохрани, Царица Небесная, отвела беду – далеко Мишаня, не достать его. Побыстрее бы вернулся – выжечь ту заразу. Чтобы даже помыслить не смели моего сына тронуть!»