Евгений Красницкий – Так не строят! (страница 52)
– Погодить надо. Оно ж не сразу, – рассудительно заметил Мудила.
Собравшиеся во главе с рабом божьим Кондратием сосредоточенно принялись «годить». Некоторое время спустя старшина почувствовал, что в едкий вкус нового снадобья начали вклиниваться некие необычные нотки, не сказать чтобы приятные. Он помотал головой – новый вкус усилился и начал уверенно забивать первоначальный. Сучок потрогал комочек снадобья языком. На это присмиревший вроде зуб отозвался резким всплеском боли, а новый вкус окончательно перебил старый и заполнил собой всё существо мастера. Ну, по крайней мере, то, что было свободно от боли.
– Шкрябка, а это зелье твоё, оно гной, часом, не оттягивает? – неразборчиво прошамкал старшина. – Больно у меня во рту погано.
– Оттягивает, как же не оттягивать! – бодро отозвался Нил. – Ты, давай, сплюнь, а я тебе ещё отщипну!
– Швырок, тащи сюда лохань помойную и кувшин, что на полке там стоит! – распорядился Гвоздь. – Видать, пошло дело.
– Сейчас, дядька Гвоздь! – метнулся кабанчиком Швырок.
Сучок сплюнул в лохань, прополоскал рот и спросил:
– Шкрябка, а что это за дрянь, что ты меня пользуешь?
– Кондраш, да какая ж это дрянь? – возмутился Нил. – Это ж наичистейший медвежий помёт с хреном перетёртый! Средство вернейшее! На вкус оно, конечно, дерьмо, так чего ты хочешь – оно дерьмо и есть, хоть и медвежье. Зато лечебно!
Плотницкий старшина побагровел:
– Ты что ж, меня тут говном кормишь?!
– Так тебе же его не жрать, а к зубу приложить! – раздалось сразу несколько голосов. – Сам говорил – гной оттягивает!
– Су-у-у-ки-и-и!!! – Помойная лохань полетела в толпу. – Дерьмом меня кормить?!!
Мастера бросились на пол. Бадья разбилась об стену и всех в горнице обдало помоями.
– Ты чего?! – начал было Мудила, но вдруг осёкся и резво бросился к выходу.
За ним рванулись и остальные. Каким-то чудом в дверь сумели проскочить все разом. Было от чего: Сучок, похожий на замотанного в бабий платок вурдалака, уже вздевал над головой лавку.
– Куд-а-а-а?! – старшина бросился за обидчиками. – Убью всех на …!
Осуществить кровожадные намерения Сучку помешала лавка, застрявшая в дверном проёме. Жутко матерясь, он перелез через неё, схватил незнамо как оказавшийся в сенях топор и с рёвом выскочил во двор. В темноте размытыми пятнами белели рубахи улепётывающих артельных.
– Куда-а-а-а?! – взревел старшина и бросился в погоню.
Некоторое время они носились вокруг лесопилки и артельной избы. Инстинкт самосохранения придал мастерам невиданную прыть. Неизвестно, сколько бы ещё продолжались большие гонки, но тут Сучок споткнулся и с громким плеском рухнул в лужу. Бодрящая послепокровская[39] водичка покрыла невеликое тело старшины чуть не с головой и разом смыла всю злость. Зубострадалец вылез наружу, отсморкался, отплевался, выругался, подобрал топор, доковылял до завалинки и со стоном опустился на неё.
Артельные, заметив, что старшина оставил человеконенавистнические намерения, остановились, а потом начали с опаской приближаться.
– Всё, народ, не боись, опамятовал я, – Сучок устало махнул рукой, подзывая артельных к себе.
Мастера и Швырок ещё немного приблизились.
– Точно опамятовал? – Нил с шумом глотнул воздух и прижал руку к боку.
– Точно! – кивнул старшина. – Вы уж меня простите, люди добрые, не я это – зуб, сука! Вы ж меня не со зла дерьмом-то потчевали – думали, лечебно будет! Нешто я без понятия?
– Топор брось, а?! – просипел Мудила.
Сучок выронил топор.
– Мужи, вот вам крест, – старшина размашисто перекрестился, – бес попутал! Вы ко мне со всей душой, а я… Простите, а?!
– Когда зубы того, и не такое выкинешь! – сочувственно прокаркал Гаркун. – Пошли в тепло, что ли?
Пока переодевались, пока прибирались в забрызганной помоями избе, было не до разговоров, а вот когда закончили, всех заколотило. Как ни крути, а вечер вышел весёлый – чуть до смертоубийсва не дошло. Сучок молча полез в ларь и вытащил заветный бочонок, поднял к уху, встряхнул и удовлетворённо хмыкнул, услышав бульканье.
– Посуду подставляйте! Причаститься надо! – Старшина поставил яблоневку на стол.
Мастера развили деятельное шевеление. Услышав, что драки больше нет, подгоняемые любопытством, из соседней горницы потянулись ученики и подмастерья.
– А ну кыш! Не про вашу честь сегодня! – шуганул их Сучок. – А ты, Пимка, оставайся – заслужил!
Швырок покровительственно посмотрел на остальных подмастерьев, понуро потянувшихся к выходу. Те, в свою очередь, одарили его взглядами, далёкими от братских.
– Вы тут мне волками не зыркайте! – Нил заметил их переглядку. – А то мигом дрын возьму и всех помирю!
– А я добавлю! – поддержал Сучок.
Подмастерьев сдуло, а Швырок несмело пристроил кружку на стол.
– Ну что, садимся, что ли? – Из-за распухшей щеки получилось у старшины неразборчиво, однако все его прекрасно поняли.
Кружки и плошки собрались в круг, и Сучок принялся наливать. В горнице запахло солнцем и летом.
– Други, – возгласил он, поднимая кружку. – Обидел я вас, руку поднял! Простите дурня плешивого! Не в себе я был. Вы ж помочь мне хотели!
– Да не ты – зуб, – подал голос старший из мастеров Плинфа. – А с него какой спрос? Давай, мировую выпьем да за чаркой в кои веки посидим.
– Верно сказал, Плинфа! С недуга и спрос короток! Опамятовал и добро! Ты, Сучок, нрав свой вдругорядь держи, ладно? – раздалось со всех сторон.
– Значит, мир?!
– Мир, мир! Пей, давай – выдыхается! – загомонили мастера.
Яблоневка привычно обожгла рот и глотку, горячим комом провалилась в живот и оттуда принялась расходиться теплом по жилам.
Сучок проснулся задолго до первых петухов – зуб, немного угомонившийся с вечера, сейчас снова немилосердно ныл и дёргал. Старшина поворочался, стараясь поудобнее пристроить распухшую щёку, но ничего не вышло.
Мастер гонял во рту целебный отвар до тех пор, пока боль не притупилась. Боясь поверить своей удаче, Сучок на цыпочках добрался до лавки, осторожно, чтобы не спугнуть зуб, забрался под тулуп, служивший ему одеялом, блаженно выдохнул и закрыл глаза…
Не тут-то было – сон куда-то улетучился. Глаза не желали закрываться. Старшина покрылся холодным потом.
Отара, которую насчитал Сучок, способна была осчастливить своей численностью всех половецких ханов скопом, но сон не шёл, а зуб и вовсе потерял всякую совесть. Кряхтя, старшина выполз в сени поближе к кувшину с Юлькиным снадобьем – полоскание давало недолгое облегчение. Вдруг дверь на ученическую половину глухо бухнула, и на мост[40] выполз Швырок во всём своём рыжем великолепии и, моргая спросонья, зашарил руками возле гашника.
– Стой! Не сметь! – рёв Сучка поднял бы и покойника.
Швырок в ужасе подпрыгнул и судорожно вцепился руками себе в пах.
– Т-т-т-тыы ч-ч-чего, д-д-дядька? – Глаза у парня стали как два добрых блюдца.
– Ссать не сметь! – отрубил Сучок, – Вот баклагу дам, в неё и валяй!
– Чего тут у вас? – Матица, недовольно сопя, вылез в сени.
– Дядька Матица, не дай пропасть! – всё ещё держась за пах и приплясывая, взмолился Швырок. – Дядька Сучок вконец ополоумел! Давеча чуть не порубал, а теперь это самое не велит! А я не могу больше – опозорюсь счас!
– Потерпишь до баклаги! Мудила сказал, что от тебя, рыжего, для зуба лечебно будет! – отрезал Сучок.
Целая гамма чувств отразилась на конопатой роже Швырка: сначала это была обречённая покорность судьбе, но по мере осознания особенностей лечения лицо его становилось всё светлее, а улыбка всё шире, пока уголки Швыркова рта не сошлись где-то на затылке – не каждый день подмастерью выпадает такой шанс, ой, не каждый!
– Чо лыбишься? Смотри, в порты напрудишь! – пресёк веселье Матица.