Евгений Красницкий – Так не строят! (страница 47)

– Угу! – Вздоху парня позавидовали бы и кузнечные мехи. – Чуть глаза не выцарапали и всё на свете не отбили.

– Да-а-а, бывает… – сочувственно покачал головой Сучок.

– Да это ладно, дядька, они ведь теперь это самое…

– Что, не дают?

– Ага! Обе!

– Ничего, племяш! – Сучок блудливо подмигнул. – Где наша не пропадала! Запомни – под подолом завсегда место есть, чтоб наш колышек мог влезть! Запомнил?

– Ага! – заулыбался Швырок: в первый раз в жизни дядька заговорил с ним как… дядька – старший, опытный, добрый. Да не было у Швырка в этот момент ни слов, ни мыслей – одна улыбка до ушей.

– Ну, тогда беги, найди Шкрябку и скажи, что я в крепостной кузне буду.

«Врёт ведь, поганец! Как пить дать врёт! Учится он, как же – к девкам под подолы лазает!

Или не врет все-таки? Ведь и отец, и дед мастерами были, не могло ему ничего не передаться! Ершить его долотом, инструмент и вправду на загляденье наточен, да хитро так – не видал я, чтобы кромки эдаким гандебобером выводили. Надо на этого приблудного самому посмотреть – вдруг действительно мелкую работу делать умеет? Вон на самострел прицел изладил, так, говорят, наши витязи чуть не уссались с радости…

А то с мобелью, тьфу, бабушку твою за левую заднюю, игрушкой этой образцовой, какой день голым гузном ежей давим – больно работа тонкая. Вдруг от него польза будет? Как же я раньше-то не додумался на мальца этого посмотреть, а?

Глядишь, через этого Кузнечика и Швырка к делу пристрою. Резчик так резчик – тоже ремесло не из последних и в артели завсегда сгодится. Может, раз сам взялся, хреном груши околачивать не станет!»

Перед кузней Сучок остановился. Нет, не от смущения – не таков был плотницкий старшина, чтобы робеть какого-то сопляка. Однако жизнь в Михайловом Городке раба божия Кондратия уже пообтесала, и весьма. В том числе и насчёт того, что сопляки разные бывают. Вот и решил мастер осмотреться и, как оказалось, совсем не зря.

Начать хотя бы с того, что кузня работала – из трубы шёл дым, слышался перестук малых молотков, из-под навеса увечный отрок, которого оставили в крепости, поволок в кузню малую корзинку угля, да и вообще на кузнечном дворе порядок царил образцовый – такого раньше, до того, как хозяин кузни боярич Кузьма ушёл вместе с Младшей стражей на ляхов, не водилось. Нет, лягушки, конечно, на кузнечном дворе не квакали, но некоторый рабочий беспорядок всегда присутствовал, а тут… Сучок мысленно хмыкнул, открыл дверь и застыл на пороге – внутренности кузни изменились неузнаваемо!

«При Кузьке всё кучами валялось, а теперь будто муха не сидела! Это Кузнечик тут такой порядок навёл? Баяли, что Кузька на него кузню оставил – за порядком присматривать. Вот и присматривает… Даже отроков увечных к работе приставил! Даром, что те старше его и в бою побывали… Что ж у нас в Михайловом Городке за место-то проклятое – обычного сопляка днём с огнём не сыщешь?»

И тут Сучка заметили. Парень, стоявший за верстаком, поднял голову, и на плотницкого старшину уставился один глаз – второго не было. Мастера передёрнуло.

«Твою ж в бога душу… Ему бы за девками скакать, а он уже на рати побитый! Бороды еще не видать, а ратник! Война-сука, мать твою за ногу!»

Руки мастера непроизвольно сжались в кулаки, и разжать их сразу не получилось.

– Здрав будь, старшина! – увечный отрок дёрнул, видимо, от боли, щекой и с трудом поклонился.

– Здрав будь, здрав будь, здрав будь… – Остальные тоже оторвались от работы, а один, темноволосый и самый младший на вид парнишка добавил: – Заходи, дядька Сучок.

Старшина помедлил, с трудом разжал кулаки, стянул с головы шапку и вернул поклон:

– Здравы будьте, ратники!

Оно вроде бы и невместно мастеру перед сопляками раскланиваться, и ещё полгода назад такое Кондратию Сучку и в голову бы не пришло, но с тех пор немало воды утекло в Пивени. Не мог он теперь не оказать уважение покалеченному на брани воину, и неважно, сколько тому годов.

Повисла неловкая пауза. Странно, но Сучок никак не мог решить с чего начать. Не говорить же, в самом деле, с порога, мол, пойдём, парень, игрушку мою поглядим, ты, сказывают, в тонкой работе петришь, а то затык у меня… Нет, смысленному мужу-мастеру плотницкий старшина так бы и сказал, не забоялся дурнем выставиться, но сопляку? Вот и осматривался, а отроки молчали – невместно со старшим первыми заговаривать.

Посмотреть же в кузне было на что. Ой, было! Одним образцовым порядком дело не ограничилось: по стенам висели изузоренные доски, да такие, что у Сучка захватило дух, в горне грелась какая-то хреновина, похожая на перевёрнутый горшок, а на верстаке, за которым стоял темноволосый, покоилось главное диво – серебряная паутина, на которой кое-где дождевыми каплями голубели самоцветы…

«Твою мать! Врал Швырок, да не в ту сторону! Ну, б..!»

Больше ничего плотницкий старшина подумать не успел – само собой пришло решение, как разговаривать с этими странными увечными парнями. Он непринуждённо указал рукой на верстак и спросил:

– Сами делали?

– Ага! – темноволосый отрок посторонился, приглашая подойти поближе. – Вот, посмотри, дядька Сучок!

Старшина шагнул к верстаку, пригляделся, хмыкнул под нос и резюмировал:

– Знатная работа!

Парень немедленно начал раздуваться от скромности:

– Ну… мы все, и узор вместе придумали, и набор вместе собирали. Я показывал только.

– Тебя как звать, отрок? – усмехнулся Сучок.

– Прости, дядька Сучок, – парнишка смущённо смахнул со лба непокорный чуб и поклонился. – Я Тимофей. Кузнец. Меня тут Кузнечиком прозвали.

– Златокузнец?

– Да не то что бы, дядька. Дед, – отрок шмыгнул носом и опять поправил непослушную прядь, – говорил, что тонкую работу делать надо уметь. Вот и учил.

– Хорошо учил, царство ему небесное! – Сучок перекрестился. – И умение у тебя есть, и красоту понимать можешь.

– Благодарствую, мастер! – Паренёк слегка зарделся.

– А точить тоже он тебя учил?

– Он! – мальчишка гордо вскинул голову. – Тебе топор наточить?

– И это тоже не лишне, – старшина вытащил из-за пояса свой, известный всему Михайлову Городку, топор и протянул Кузнечику.

Тот посмотрел, хмыкнул:

– Точить не надо, разве глянец навести. – Мальчишка обернулся к одному из отроков. – Трофим, выправь на ремне, пасты мастеру с собой дай, ту, что вчера сделали.

«Понимает, ети его скобелем! Интересно, это что за паста такая? Едрит, да по-каковски они тут все говорят? Привыкну я когда-нибудь?»

– Дед учил, а теперь ты учишь, – Сучок прищурился. – Это к тебе Швырок мой бегает?

– Ой! Ты проходи, садись, дядька Сучок! – Кузнечик спохватился, что держит старшего на ногах.

Сучок утвердился на лавке за столом, на котором лежали инструменты и куски бересты с чертежами и рисунками.

«Едрит! И эту хитрость постиг! Умение-то редкое. Греки и те не все способны, а этот из болота вылез – и на тебе! Кузька его научить не мог – просто не успел бы… Что ж за дед у него был?»

– Ты садись, Тимофей. – Плотницкий старшина заметил, что отрок стоит рядом, не смея сесть без позволения старшего. – Разговор к тебе есть.

Кузнечик сел. Уверенно и без робости. И глаз не опустил. Просто ждал, о чем с ним заговорит старший.

«Э-э-э, парень! Не впервой тебе со старшими да с мастерами на равных разговаривать! Не боится, не ёрзает, глазёнками не бегает – видать и впрямь умеет, да так, что смысленные мужи его из-за своего стола не гоняют. Тьфу, хрен гонобобельный, у нас хоть один обычный сопляк заведётся?! Взвою от них скоро!»

– Я о Швырке с тобой поговорить хочу, – Сучок посмотрел мальчишке прямо в глаза. – Он мне плёл, что учиться у тебя хочет. Так вот – стоит ему или как?

Кузнечик опять смахнул со лба непокорный чуб и задумался. Сучок не торопил.

«Да что у него чуприна эта отдельно от него живёт? Волосы же под ремешком, а всё на лоб валятся. Бывает же!»

– Стоит, – мальчишка почесал затылок. – Деда говорил, учиться всегда стоит. Только учить его, почитай, и не надо ничему, Пимка душу в дереве и так понимает!

– Это кто? – Плотницкий старшина едва сумел скрыть своё обалдение, а может и не сумел. – Швырок? Как это?

– Дозволь, покажу?

– Давай. Любопытно глянуть! – Сучок постарался спрятать свою оторопь за одобряющей улыбкой.

Кузнечик поднялся с лавки, подошёл к полке, взял оттуда небольшую доску и свечу и с этим богатством вернулся к столу. Запалил свечу, сел и только потом повернул доску к Сучку. Пламя отразилось от разводов тёмно-янтарного дерева, и они сложились в узор не то гор, не то облаков, не то волн, а по краю извитых годовых колец, которые, собственно, и создавали эти видения, теснились блестящие золотом росчерки, странным образом притягивающие взгляд и уводящие внутрь древесного узора.

– Вот, дядька Сучок, Пима тогда плашку эту отрезал, посмотрел на неё и говорит: «Блеску бы добавить». А я его возьми и спроси: «А где?» А он: «Вот тут, тут и тут, чтобы как искры – ровно гроза над степью!»

– И верно! – плотницкий старшина изумлённо хмыкнул. – Узрел, значит?

– Узрел, – подросток совершенно по-врослому коротко кивнул. – И сделал, почитай, сам: и свили резал, и доски поставил, и проволоку загонял. Я показал только.

– Значит, учить его берёшься?

– А чего его учить-то? Его не учить, ему мешать не надо! А показать да рассказать – невелика работа. Я и так показываю.