Евгений Красницкий – Бабы строем не воюют (страница 47)
– Так? – с нажимом повторила Анна, и Юлька, все так же молча, кивнула. – Про свою власть над отроками ты самим отрокам и рассказывай, а мне не надо, потому что именно мы с Мишаней большую часть этой власти сотворили и сберегаем, а остальное – от матери твоей да от воеводы Корнея. Ну-ка, представь себе, кем бы тебя считали отроки, если бы не сила ведуньи Настены, приказ Корнея и наши с Мишаней старания? Возьми любую твою ровесницу, пусть даже и с лекарскими умениями, как у тебя, и приведи ее в крепость – кто ее слушать станет, не говоря уже обо всем прочем? Кто дозволит ей свои лекарские умения показывать и как она их показать сможет, если без веры в ее искусство почти бессильна? И где бы ты эту веру взяла?
Угу… вижу, что представила, но не согласна – ты-то о себе больше знаешь, чем остальные, и сравнение с обычными девчонками тебе кажется обидным и несправедливым: как же, куда им всем до тебя, разумницы! Каждая из нас о себе много чего знает и представляет, а еще больше воображает, и, почитай, каждая не согласна с чужим мнением о себе, и для каждой оно несправедливо и обидно! Но смотрят-то все не на то, что ты сама о себе мнишь, а на то, как тебя другие люди видят! – припечатала Анна. – И так почти всю жизнь! Бывает, конечно, что находится кто-то один, кто вдруг увидит в тебе… иногда даже и больше, чем ты о себе думала. Это великое счастье, и не каждой оно ведомо, а уж как коротко-то! Но ты, по молодости лет, этого пока не разумеешь…
– Неправда! Минька…
– Думаешь, навсегда? – Анна сочувственно улыбнулась. – А как вы расстались в последний раз? По-доброму? Ты своего… своего мужчину в поход проводила? Он тебя там добром вспоминает, вернуться к тебе стремится? Как встретитесь, когда он назад вернется?
– Мне мама… – Юлька снова попыталась вставить свое слово, и опять Анна не дала ей сказать: и так понятно, что услышит. Мелькнуло в голове мимоходом язвительное
– Дуры они, зелье приворотное просят… – пренебрежительно махнула рукой Юлька.
– А ты уже знаешь, что приворотное зелье – женское поражение, проигранная битва за любовь? – Анна внимательно поглядела на девчонку. Хоть и фыркает сейчас презрительно на «дур», но у них того зелья нет, а у нее – только руку протяни. Неужто не воспользуется, коли припечет?
– Угу… мама объясняла.
– А к себе это знание приложить не пробовала?
– К себе?
– Да. Если ведовство в этом деле не требуется… даже хуже – оно как знак бессилия… то чем же таким особенным ты Мишаню до сих пор возле себя держала?
– А я и не держа… Ой!
– Вот-вот: ты ничего не делала – он сам. А если он вот точно так же сам вдруг перестанет, то не знаешь, что и делать. И никто, девонька, не знает, и мужей спрашивать бесполезно – не смогут объяснить, даже если захотят.
– А как же тогда?..
– А никак! То есть средств-то много разных, и все вроде бы проверенные… Только коли нет любви, то и они не помогают, а порой даже хуже делают. Зато испортить все и ту любовь убить – это запросто! И не заметишь, как. Средства для любви, что решето для воды: зачерпнуть зачерпнешь, а унести не сумеешь. Вот такая она, девонька, жизнь бабья.
Тут и кончилась ершистая и не по годам твердая характером лекарка Иулия. Рядом с Анной оказалась разом впавшая в отчаяние и беспомощность девчонка, потерявшая то, чего, по сути, и не имела, ибо даже не представляла себе, какой драгоценностью владела. Анна и сама не ожидала такого и сейчас вопреки своим недавним мыслям смотрела на лекарку с искренним сочувствием.
Анна обхватила Юльку рукой за плечи, притянула к себе и тут же подосадовала: хотела ведь строго побеседовать, а вот поддалась жалости. Но что ж тут поделаешь?
– Ты, девонька, не пугайся и не отчаивайся… Ну-ну, поплачь, если хочется, это не страшно. Плохо тебе сейчас, невыносимо, да только не думай, что ты одна такая несчастная. Все через это проходят, обязательно, и никак этого не миновать. И на меня не обижайся, что я тебя так… Вы же, лекарки, тоже людям больно делаете, но когда надо, для их же пользы. Мне Настена сказывала, что больные пуще боли телесной не любят, когда им про них же самих лекарка правду рассказывает. Но ведь тот рассказ тоже лечит.
И не думай, что вот, мол, я лекарку лечить взялась. Да, взялась, потому что о болезни твоей я больше тебя знаю, да и побольше матери твоей. Сама переболела…
– Ну да, у тебя вон дядька Алексей… От него все девки млеют… и молодухи в Ратном…
Юлька шмыгнула носом и шевельнулась, умащиваясь у Анны под мышкой, отчего у той аж слезы подступили.
Подумалось об одном, а сказалось почему-то совсем другое, но Анна не почувствовала никакого внутреннего сопротивления – сказалось и сказалось:
– Девки, говоришь, млеют? А с чего млеть-то? Он же ко мне измученный приполз – беглец, без дома, без семьи… Схватился за меня, как утопающий за ветку над омутом.
– Так и хорошо, никуда от тебя не денется.
– А ты хотела бы, чтобы Мишаня за тебя, как за ту ветку, держался, чтобы возле тебя был лишь потому, что больше деваться некуда? А?.. Вот то-то и оно. А что млеют, так ему-то что с того? На кой они ему сдались?
– Значит, и так нехорошо… другое что-то надо…
Юлька тяжело вздохнула, а Анна чуть не ойкнула, как недавно ойкнула юная лекарка – нет, все-таки необыкновенная сидела рядом с ней девчонка!
Анна покосилась на Юльку. Та что-то сосредоточенно обдумывала, словно Машка, когда трудную задачку на уроке по счету решала. И снова боярыня подивилась непохожести лекарки на прочих девиц.
«
– А теперь давай-ка с оберегами твоими разберемся. Ты для чего их мне принесла?
– Так я же…
– Хочешь со мной по-доброму, так не надо врать, – Анна напрягла руку, не позволяя Юльке вывернуться из ее объятия. – Я ведь не ругать тебя собралась – думать вместе будем.