Евгений Красницкий – Бабы строем не воюют (страница 49)
А в тот день, когда Никифор привез в Ратное Алексея, сразу, еще на берегу, Анна поняла, что Фролов побратим приехал к ней, и… все будет. Понял это и Лавр и напился тогда, как свинья, а она все видела, все понимала и…
С одной стороны – жалость и нежность к так жестоко побитому жизнью Леше, с другой – чего уж там, лестно было от переживаний Лавра, с третьей… да, Господи, сколько этих сторон у бабы сыщется, и не сочтешь!
И вот сейчас открыто живет с Лешей в блуде, почитай, у всех на глазах… Но нет раскаяния, хоть ты что делай! Вместо него незаметно усиливалось ощущение какого-то непонятного права на содеянное: вроде и не признает никто этого открыто, но все молча соглашаются, что она берет свое по праву. Непонятно, неправильно, греховно, но по праву!
И вот Юлькино «только Минька» зацепило, дернуло, словно рыболовным крючком, за сердце. Сначала не поняла, а потом, когда подумала об Арине с Андреем, чуть не взвыла – не было у нее такого никогда! Четвертый десяток идет, пятеро детей, третий мужчина, а НЕ БЫЛО! Не взвыла только потому, что как удар пришло понимание: в этом-то и есть ее право! Коли в одном обделена, так другим удоволится!
И вот сейчас, здесь, на недостроенной стене, поддавшись соблазну подразнить мужей, Анна поняла: вовсе не требуется быть такой уж раскрасавицей, чтобы на тебя смотрели все. Надо просто
– Анна Павловна! Матушка-боярыня, изволь подойти к этому краю!
Задумавшись, Анна упустила момент, когда все перешли на другой край помоста, чтобы смотреть внутрь крепости. Вернее, туда, куда требовалось, смотрел один лишь Кузька. Сучок с Нилом пялились на Тита еще кровожаднее, а Прокоп умоляюще – на Анну. Похоже, наказание плотников затянулось сверх всякой меры, пора его как-то прекращать. Но как? Тит токовал, как глухарь на токовище:
– …А вот теперь сравните: ворог, значит, лезет по лестнице только с оружием, считай, налегке, хотя, конечно, всяк защитник его норовит железом уязвить или какую-нибудь гадость на голову скинуть. Оно и понятно: кто ж спокойно смотреть станет, как ворог к тебе подбирается? В таком разе бревно в него метнуть али смолой горячей полить – самое то: и сам удовольствие получаешь, и польза прямая и несомненная, считай, богоугодное дело сотворил, даже если ведро дерьма кому-то в морду выплеснул. Но сейчас у нас речь не о том. С обратной-то стороны уже не вороги, а наши люди по точно такой же лестнице карабкаются, да не налегке, а с грузом каким-нибудь! То ли воинский припас волокут, то ли вниз раненых спускают, то есть руки-то заняты. А ты попробуй с занятыми руками да еще с грузом по этой лестнице вверх-вниз побегай, хоть тебе на голову ничего и не сыплется. Да и то неизвестно – случается, что по нерадивости или второпях и уронят, да не что-нибудь, а как раз то, что ты сейчас только в поте лица на стену вознес, да тебе же на голову. Вот и сравните, кому легче – ворогам или своим людям?
Пришедшая в голову мысль показалась такой важной, а немедленно поговорить с Филимоном захотелось так сильно, что занудство Тита стало уж и вовсе нестерпимым, да и наказание плотников за попытку посмеяться над боярыней вдруг представилось такой мелочью…
– Так, господа наставники и господа мастера, – прервала Анна монолог Тита, – вижу, что друг друга вы поняли и общим умом во всех недоделках разобрались.
– Да уж! – каркнул Сучок и многозначительно поправил заткнутый за пояс топорик.
– Во-во, общим… – согласился Прокоп таким тоном, будто сбрасывал с плеч невесть какой груз.
– Так не все еще, теть Ань! – обеспокоился Кузька. – Наставник Тит обещался рассказать…
– А дальше вы уж и без меня управитесь, – не дала договорить племяннику Анна. – Мне недосуг, да и не пристало в подробности крепостного строения вникать.
На первых ступеньках лестницы Анну настигло «журчание» Тита:
– Отрадно зреть внимание и прилежание отрока Кузьмы к столь важному делу! Иным, даже и зрелым мужам не грех бы с него пример брать…
А когда боярыня сходила с лестницы на утоптанную землю крепостного двора, над недостроенной стеной уже разносился скандальный вопль Сучка:
– Да что ж ты въелся-то, короед зловредный?!! Всю шкуру уже ходами своими источил!!!
Анна огляделась в поисках дежурного десятника. Тот оказался рядом и, разинув рот, внимал страстным речам плотницкого старшины. Звать голосом, впрочем, его не пришлось: уловив повелительный взмах руки боярыни, отрок подскочил и заученно затараторил:
– Матушка-боярыня! Дежурный по крепости урядник восьмого десятка Иона! За время моего дежурства…
– А скажи-ка, Иона, где сейчас наставник Филимон?
– В учебном подклете, грамотой с отроками занимается.
– Долго им там еще?
– Так до обеда, матушка-боярыня. Старшина Михаил говорит, что перед обедом ум и память лучше всего работают, а сытое брюхо к учению глухо.
– Да? Ну, ладно… а наставница Арина?
– Там же… с девками, – Иона вдруг насупился и отвел глаза в сторону. – Изгаляются…
– Что значит изгаляются? – Анна попыталась вопросить грозно, но сказанное Ионой прозвучало неожиданно и для нее самой.
– Дык это… наставник Филимон, значит, измыслил… чтобы тем, кому грамота плохо дается… ну, или нерадивым… девки, значит, помогали. Они-то, почитай, все грамоте разумеют, а мы перед ними дурни, выходит…
То, что девицы так уж умудрены грамоте, дежурный урядник явно преувеличивал: образованность в девичьем десятке, по правде сказать, была очень и очень разнообразной, но в глазах совершенно неграмотных отроков… Да, нашел-таки старый воин, чем прилежание парней подхлестнуть, кому же захочется перед девицами дураком выглядеть?