Евгений Коваленко – VEROLIKI. История моих рукопожатий: бизнес-роман о силе коммуникации и настойчивости (страница 12)

Идти даже с его поддержкой было трудно. Руки и ноги меня не слушались. Мир рассыпался, как пазл, на отдельные картинки. Дорога. Свет фонарей. Доктора, бегущие мне навстречу. Помню, как от них пахло медикаментами и спиртом. Как на их белых халатах оставались кроваво-красные пятна. Холл в больнице, коридор. Помню, как посмотрел вниз и увидел на светлой плитке ярко-алые следы от моих ног.

Я периодически отключался, а после чувствовал резкие удары по щекам и бьющий в нос запах нашатыря. Желто-белый электрический свет заставлял морщиться и жмурить глаза.

Медсестра, бледная от ужаса, быстро вкалывала мне какие-то препараты.

– Обезболивающее, – пояснила она.

– Неси еще, – распорядился доктор. – Ему много надо.

Топот ног удаляется. Белая дверь, которую открывает чья-то рука передо мной.

Меня положили на кушетку в самом близком ко входу кабинете. Я смотрел на потолок и потрескавшуюся побелку на нем. Голова наконец перестала кружиться. Сильно пахло лекарствами, особенно какой-то горьковатой гадостью, которой мазали мое искалеченное тело.

Врачи, торопливо обрабатывая раны и накладывая швы, рассказывали, что чудовищной силы удар перебил руки и ноги. Там, в грязном кювете возле разбитой «Явы», осталось много моей крови. Ни одна медицинская энциклопедия не могла объяснить докторам, каким чудом я выжил.

– Тебе повезло, парень! С такими травмами, как у тебя, вообще не живут. Сильнейшее сотрясение, гематома на полголовы – вот так плохо ездить без шлема! – множественные ссадины, ушибы и переломы. Другой бы не выдержал такого удара, но ты крепкий оказался! – без умолку выпаливала медсестра, бинтуя меня и вкалывая все новые уколы: обезболивающие, противовоспалительные. Возможно, только этот бесконечный поток слов и помогал мне не потерять сознание. – Потерпи немного, скорая вот-вот вернется с выезда и отвезет тебя в район. Там хорошие врачи, хорошее оборудование. Тебя быстро на ноги поставят.

Слова ее уплывали куда-то мимо моего сознания. Я снова почти отключился. И вдруг, словно новая вспышка света, мой мозг пронзила мысль: мы же с Вадимом запланировали на днях поехать в Москву. У меня там встреча, мы с людьми договаривались. И как я теперь поеду, весь в кровище и бинтах, как?

Парень, который помог мне дойти до врачей, все еще стоял в коридоре, с тревогой заглядывая в дверную щель. Кажется, он чувствовал свою вину в случившемся. Я с трудом приподнялся на локтях и кивнул ему, подзывая к себе:

– Поезжай ко мне домой, там Вадим, он меня ждет. Скажи ему, что я разбился, дело плохо. Скорая на выезде, а мне надо в районную больницу. Пусть он сам отвезет меня.

Парень кивнул и исчез за дверью. Я не знаю, сколько прошло времени: соображал я после удара с трудом. Все происходило словно в каком-то бреду. В больнице появился Вадим, коротко о чем-то переговорил с врачами – я услышал только его низкий голос, отражавшийся от стен в коридоре, но разобрать слов не мог.

Через мгновение он появился в кабинете.

– Ну ты, брат, даешь, – вздохнул он. – Не больно?

– Нет пока…

– Пойдем-ка, прокатимся в районную больничку.

Мой товарищ сгреб меня в кучу, как будто ему было совсем не тяжело, и посадил в машину. Зашумел мотор, замелькали деревья, заборы и фонари, погружая меня в полусонное состояние. Вскоре, кажется, я действительно отключился, потому что не помню, о чем мы с Вадимом говорили.

Помню только, как пахло бензином в салоне – после больницы я почему-то резче стал различать запахи. Невыносимо болела голова – гораздо сильнее, чем спина, руки и ноги. Она болела даже сквозь все обезболивающие, которыми меня обкололи наши сельские врачи. У меня до сих пор остался «сувенир» с той аварии – шишка на затылке.

В районную больницу мы добрались, когда на дворе уже стояла глубокая ночь. Двухэтажное здание, окруженное березами, светилось редкими окнами на фоне черного неба. Я с трудом выбирался из машины. Воздух вокруг был свеж и приятно прохладен. Голове как будто сразу стало чуть легче, но только на секунду.

Врач встретил нас на крыльце и помог Вадиму отвести меня в кабинет. Там он провел осмотр и, сделав глубокий вдох, сказал, что с такими травмами оставит меня на госпитализацию в больнице.

Я плохо понимал причины своих действий, но четко запомнил, как внутри меня поднялась сильнейшая паника. Крик вырвался из груди и разнесся по всему кабинету:

– Нет. НЕ-ЕТ. Я тут не останусь. Я не буду лежать в больнице.

Ошарашенные таким поведением врач и прибежавшие на мои крики санитары пытались удержать меня на койке и успокоить.

– Я не буду ложиться в больницу. Мне нечего тут делать.

Что тогда творилось в моей голове, сказать трудно. Помню, что я просил написать лекарства, которыми надо лечиться, и кричал, что восстановлюсь сам.

Медики многозначительно переглянулись.

– Сумасшедший, что возьмешь, – шепотом процитировал Высоцкого доктор, намекая, видимо, на мою травму головы. – Удерживать вас без вашего согласия не имеем права, – уже громче добавил он, разводя руками.

Пока я непослушными пальцами выводил подпись под отказом от госпитализации, медики выписывали мне рецепт на нужные препараты. И с этим листочком я вновь оказался в машине, среди запаха бензина и мерного успокаивающего урчания мотора. Мелькали фонари, погружая меня в транс, тихо бормотало радио – и мне казалось, что это все еще сельская медсестра что-то приговаривает себе под нос, бинтуя мне руки и ноги… Под действием препаратов или от нервных переживаний этого вечера вскоре я крепко уснул.

Проснулся я уже в собственной кровати. Комнату заливал свет. Я попытался привычно потянуться, но тело отозвалось тугой немой болью. Было такое чувство, словно меня сильно избили и замотали в слои крепкой пленки.

В голове яркими кадрами вспыхивали моменты вчерашнего дня: трасса, встречный ветер и радость от скорости. Вот меня резко подрезает товарищ, вот разлетаются в стороны обломки мотоцикла, вот мои ладони в крови… И тут я вздрогнул.

– Вадос! – хрипло позвал я, надеясь, что он еще не уехал.

Ответом мне стало только тихое тиканье часов на стене. В безмолвии дома медленно кружилась пылинка в солнечном луче и гулко стучало мое сердце.

Только тут я понял, что натворил.

Вадим в Москве и дома будет не скоро. Игорь в Краснодаре. Мать живет в станице Калининской – это соседнее село. И я всем вчера наказал не говорить ей про случившееся, чтобы она не волновалась. То есть теперь я остался совсем один.

И если вчера я не ощутил всех «прелестей» своего сломанного тела – сначала от шока, потом от препаратов, – то сейчас я в полной мере все прочувствовал. Мне было сложно встать с кровати самостоятельно, не говоря уже о том, чтобы нормально себя обслуживать – готовить еду и менять бинты. Любое действие давалось с огромным трудом. У меня болело буквально все: каждый сантиметр тела, каждая клеточка. Тяжело было даже дышать. Руки перебиты, ноги перебиты, даже позвоночник, голова – сплошная шишка. Я осознал, какую ошибку вчера совершил, самонадеянно отказавшись от госпитализации. Да и прокатиться без шлема было не лучшей моей идеей.

Но менять что-либо было уже поздно. Надо было действовать в тех обстоятельствах, в которые я угодил. Я жил в коттедже на двух хозяев: половина дома принадлежала нам, вторая – соседям. Собрав все силы в кулак, я глубоко подышал и решился. Сквозь чудовищную боль принялся стучать в стену… Раз, другой, третий… Мне казалось, что при каждом ударе меня переезжает поезд, выстукивая ритм тяжелыми железными колесами прямо по моей спине. Наконец пришла соседка и спросила, что у меня случилось, по какому поводу шум. Тяжело дыша и с трудом ворочая пересохшим языком, я объяснил ситуацию.

– Надо за мной, наверное, поухаживать, – грустно и смущенно закончил я.

– Ох, горемыка, – вздохнула соседка, сходила к себе за едой, а после вымыла руки и принялась делать мне перевязки.

Смена бинтов каждый раз была настоящей пыткой. Старые, пропитанные лекарством и кровью, прилипали к телу, а боль была такая, словно с меня пытались содрать кожу вместе с мясом до костей.

Эта добрая женщина дежурила возле меня день или два: готовила обеды, давала таблетки, ставила уколы. Труднее всего давались мне ночи: если вовремя не уснуть, в темноте и тишине боль порой становилась такой ужасной, что я тихо скулил до утра в одиночестве, в своем беспомощном состоянии, до прихода соседки. С ней мне было не так жутко.

Но однажды я задремал днем, а когда открыл глаза – увидел на пороге комнаты Людмилу, с которой мы познакомились совсем недавно. Изредка виделись, но я чувствовал к ней большую симпатию. Я был очень рад, хотя и не ожидал увидеть ее у себя дома. Я даже сперва подумал, что мне она снится. Зажмурился и вновь открыл глаза. Люда все еще стояла в дверном проеме и грустно смотрела на меня.

– Проходи, – растерянно улыбнулся ей я, насколько вообще мог тогда улыбаться.

В голове роем носились мысли. Как она узнала, что со мной случилось? Откуда? Кто ей рассказал?

Между тем она села рядом со мной и принялась изучать лекарства, стоявшие у кровати.

– Голова болит? – встревоженно спросила она и, не дождавшись моего ответа, сказала: – Сейчас пообедаем, и я дам тебе таблетку. После еды она лучше усваивается. Я борщ привезла, ты любишь борщ?