Евгений Косяков – Поправка к прошлому (страница 2)

Хейз снова присел. Мужской, сорок четвёртый по меньшей мере. Он достал из кармана портновский метр, который таскал в расследованиях убийств с сорок восьмого года, и измерил. Двадцать девять сантиметров от пятки до носка. Большой мужчина. Под сто девяносто.

Он записал это и сверху подчеркнул: «мужчина, рост ~190, вышел из комнаты, портье не видел».

* * *

В половине одиннадцатого приехал доктор Маркович, пятидесятилетний венгр, переживший одну войну в Европе и другую в Нью-Йорке, где его жену задавила машина в сорок шестом. С тех пор он относился к мёртвым с тем спокойствием, которое бывает только у людей, потерявших живое. Он работал двадцать минут, потом встал, снял перчатки и сказал Хейзу:

— Одна пуля. Двадцать второй калибр, я почти уверен. Выстрел с дистанции около метра, может, чуть больше. Вошла над правой бровью, вышла за левым ухом. Он даже удивиться не успел.

— Борьбы не было?

— Нет. Под ногтями чисто. Костяшки не разбиты. Он сидел в кресле, встал, сделал шаг — и получил пулю.

— Левша или правша стрелял?

Маркович посмотрел на тело, на пятно на ковре, на расположение тела относительно двери.

— Правша. И невысокий.

Хейз посмотрел на след у двери.

— Невысокий?

— Сантиметров сто семьдесят, сто семьдесят пять. Угол входа пули идёт чуть снизу вверх. Если бы стрелок был под сто девяносто, пуля вошла бы под другим углом.

Хейз не ответил. Он посмотрел на след ботинка, потом на доктора, потом снова на след.

Значит, двое. Один стрелял — некрупный, вероятно, та самая «женщина в зелёном». Другой вышел — высокий мужчина, которого портье не видел. И оба как-то прошли мимо Донована — или Донован врал. Или было что-то третье, чего Хейз пока не понимал.

Он записал в блокнот: «двое. Стрелок — ~175. Второй — ~190. Донован либо лжёт, либо…». Последнее слово он не дописал. Не смог подобрать.

* * *

В одиннадцать Хейз спустился в вестибюль. Дождь за окнами усилился, и в холле пахло мокрой шерстью — посетители приносили запах с улицы. Донован всё ещё сидел за стойкой, бледнее, чем раньше.

— Мистер Донован. Ещё один вопрос.

— Да, сэр.

— Когда дама поднималась с мистером Кослоу — вы уверены, что на ней было зелёное платье?

Донован посмотрел на него. Потом посмотрел на свои руки. Потом опять на Хейза, и в его глазах появилось выражение, которого там раньше не было: лёгкая, но отчётливая растерянность.

— Зелёное, сэр. Да. Я помню, потому что у моей жены было похожее. Она умерла в сорок девятом, и я всегда обращаю внимание, если кто-то… Зелёное, сэр. Тёмно-зелёное. С тонким пояском.

— Спасибо.

Хейз вышел на улицу. Он постоял под козырьком, закурил — «Лаки страйк», без фильтра — и посмотрел на светящуюся «А» на вывеске «Алгонкина». В слове «Алгонкин» слегка мигала буква «л», и этот дефект он тоже запомнил. Потом сел в машину, завёл двигатель, но поехал не в участок, а домой, на Западную семьдесят вторую, где его ждала пустая квартира, полная книг и нескольких вещей, оставшихся от жены, которой уже без малого пять лет как не было.

По дороге он думал о двух окурках с одинаковой помадой и одном — без. О стакане, из которого пили, и стакане, к которому не притронулись. О мужском следе, идущем из комнаты. О росте стрелка — невысокий — и о росте того, кто вышел — высокий. О двух людях, которые как-то поднялись и как-то спустились, и ни одного из них портье не запомнил полностью.

«Зелёное платье, — думал он. — Тёмно-зелёное, с тонким пояском. Донован помнит, потому что похожее было у жены».

Он и сам не знал, почему ему так важно было это записать дважды. Просто записал — в блокнот, когда остановился на красный на углу Пятьдесят седьмой. А потом поехал дальше, в ночь, к себе домой, и свет фар «форда» плыл по мокрому асфальту так, как будто асфальт пытался что-то отразить — но не своё, а чужое, ещё не произошедшее.

Он не знал, что через тридцать шесть часов Донован будет стоять на том же месте и говорить Хейзу, что на даме было красное платье.

И что Хейз, открыв блокнот, увидит свою же запись: «женщина, 30, красное платье».

Карандашом, тупым, как всегда. Своим почерком.

Глава 2

Сорок восемь часов

Утро после убийства Хейз начал с того, что не спал. В половине пятого он встал, заварил кофе — «Максвелл Хаус» из жестяной банки, которая стояла у него на полке с августа, — и сел за кухонный стол с блокнотом. Дождь кончился. За окном было то особое октябрьское молчание, которое бывает в Нью-Йорке перед рассветом: мусорщики ещё не приехали, газетчики ещё спали, и только где-то далеко на Гудзоне протяжно гудел буксир.

Он раскрыл блокнот на странице, где была запись про зелёное платье, и перечитал её три раза. Потом перелистнул назад — и ещё раз прочёл свои записи из «Алгонкина». Часы. Окурки. Два стакана. След ботинка из комнаты. Рост стрелка — сто семьдесят пять. Рост второго — около ста девяноста. Донован, который видел женщину, но не видел, как она спускалась.

Всё это укладывалось в убийство, как паззл, у которого не хватает двух-трёх углов. Версий могло быть несколько. Любовница застрелила Кослоу, а сообщник-мужчина помог ей выйти. Или наоборот: мужчина стрелял, а женщина служила прикрытием. Или Донован работал на кого-то из них и нарочно путал показания.

Хейз не любил версии на пустой желудок. Он разбил два яйца на сковородку, поджарил хлеб и съел завтрак, не глядя в тарелку. Потом побрился опасной бритвой — у зеркала, где на полке стояла фотография Кэтрин в серебряной рамке. Жена улыбалась в объектив так, как будто знала, что её просят улыбнуться, и это её слегка забавляло. Снимок был сделан в Кони-Айленде в сорок девятом, за несколько месяцев до того, как её не стало.

Он не прикасался к рамке. Пыль на ней он вытирал раз в неделю, по субботам, мягкой тряпочкой. Но никогда не брал в руки.

В шесть пятнадцать он вышел из дома. В семь был в участке. В восемь сорок пять в комнату допросов привели вдову.

* * *

Маргарет Кослоу было тридцать четыре года, и она носила их так, как женщина носит дорогое кольцо — привычно, но не забывая, что оно у неё есть. На ней был чёрный костюм, слишком хорошо сшитый для скорби, и маленькая шляпка с вуалью, которую она откинула, садясь. Волосы тёмные, почти чёрные, гладко забранные в узел. Глаза — серо-зелёные, без красноты. Ни один мускул её лица не дрогнул, когда она вошла.

— Миссис Кослоу. Спасибо, что приехали так рано.

— У меня не было выбора, детектив.

Хейз отметил это — не «у меня не было причин отказываться», а «не было выбора». Люди выбирают слова так, как подбирают одежду. У некоторых случайно, у других — очень точно.

— Я приношу вам соболезнования.

— Благодарю.

Он предложил сигарету. Она отказалась. Он закурил сам.

— Где вы были вчера между пятью и восемью вечера?

— Дома. На Пятой авеню, восемьсот сорок четыре.

— Одна?

— С прислугой. Нашу экономку зовут миссис Фолкнер. Она может подтвердить.

— Подтвердит.

Это был не вопрос. Хейз сказал это так, как сказал бы метеоролог про завтрашний дождь — зная, что дождь будет.

Маргарет Кослоу на секунду посмотрела ему в глаза. В её взгляде не было ни вызова, ни страха — только короткое, почти вежливое узнавание. Узнавание человека, который понял: напротив него сидит не дурак.

— Подтвердит, — повторила она.

— Миссис Кослоу, у вашего мужа была любовница?

— Вероятно, не одна.

— Вы знали кого-то из них?

— Нет. Дэниел был деликатен. Это его единственное качество, которое я ценила.

Хейз записал в блокнот: «признаёт измены, холодна, не притворяется любящей». Потом поднял глаза.

— Вы не любили мужа?

— Я вышла за него в двадцать лет, детектив. В двадцать я много чего думала о любви. К тридцати четырём я уже думаю о другом.

— О чём, например?

Она впервые улыбнулась. Улыбка была короткой и неприятной, как порез бумагой.

— О том, что мой муж застрахован на полмиллиона долларов, и вы сейчас спрашиваете меня об этом именно потому, что знаете эту сумму.