Евгений Косяков – Поправка к прошлому (страница 15)
— Ян.
— Да, детектив.
— Если кто-нибудь придёт и спросит, я сюда заходил или нет.
— Не заходили.
— Спасибо.
Ковальский кивнул, не отрывая взгляда от газеты.
В половине восьмого Хейз был в участке. В восемь он уже сидел за столом, писал рутинный утренний рапорт по делу Кослоу — лаконичный, сухой, без упоминаний ни о Берне, ни о Райане, ни о ночных гостях в окнах напротив. В рапорте говорилось, что двадцать второй калибр — импорт, предположительно европейский; что бухгалтерия «Кослоу Стил» проверяется на предмет финансовых нарушений (это была полуправда — проверяет, но не Райан, которого не существует, а «Берман», о котором Хейз вчера услышал впервые); что опрос персонала гостиницы будет продолжен сегодня. Рапорт ушёл на стол Хартману в папке для утренней почты. Хартман в девять утра прошёл мимо стола Хейза, прочёл рапорт, кивнул, сказал «работай, Арти» и ушёл.
Хейз сидел за столом и работал.
В десять часов позвонила Элен.
— Артур.
— Элен.
— Я вам говорить не могу много — я в редакции. Мой знакомый проверил архив «Трибюн» за последний год — ни одного упоминания бухгалтера Дэвида Райана. Ни в статьях, ни в объявлениях. Пусто.
— Понял.
— И одна вещь. Странная.
— Какая?
— Я позвонила в «Костелло и сын». Представилась как подающий декларацию частник. Спросила, давно ли они в этом офисе. Женщина ответила: «с сорок девятого года». Я спросила: «а до вас кто был?» Она сказала: «до нас там тоже были мы, мы из соседнего помещения переехали в сорок девятом». Я спросила: «а в соседнем помещении до вас?» Она сказала: «в соседнем была адвокатская контора, “Смит и партнёры”, они с этим этажом с тридцать седьмого».
— Значит, в офисе тысяча двести семь никогда никаких «Костелло и сын» до сорок девятого не было.
— Значит, да. Костелло в тысяча двести семь переехали из тысяча двести пятого. А в тысяча двести семь до этого кто-то, вероятно, был. Но она не помнит. И в списках здания, как она говорит, записи за сорок шестой — сорок восьмой — то ли утеряны, то ли их кто-то забрал.
Хейз помолчал.
— Элен.
— Да.
— Это важно. Это значит, что правку делали наспех. Что пустоту в две или три годовых записи им было некуда замазать, и они просто убрали бумаги, а соседей оставили как есть.
— Вы уверены?
— Я уверен, что если всё вокруг нас подделано тщательно, то вот такие — крошечные — дырки означают одно из двух. Либо им было некогда. Либо они не считают, что кто-то будет проверять так глубоко. В обоих случаях — у нас есть шанс.
— Я так и подумала.
— Элен, ещё одно. Сегодня вечером, в семь, там же, в «Вестсайде».
— Буду.
— И ещё.
— Да.
— Не ездите одна по тёмным местам. Если можно — такси. Не своя машина. Без привычного маршрута.
— Вы меня пугаете.
— Должен.
Она повесила трубку. Хейз положил свою.
Он сидел ещё минуту, думая о том, что сказал ей «не ездите одна». И о том, что ему это сказать было очень важно. И о том, что он сам себе теперь не нравится — потому что он уже отнёс её в ту категорию, в которую не имеет права относить женщину после одной встречи в «Вестсайде». В категорию, где он когда-то, очень давно, держал только одного человека — Кэтрин.
«Береги Элен».
Он усмехнулся, сам себе, криво.
Потом встал, надел пальто и поехал опять в «Алгонкин». У него был свидетель, которого он допрашивал позавчера и вчера и который должен был быть допрошен ещё раз. Работник этажа, Фрэнки Логран, ирландец лет тридцати, который якобы убирал коридор именно в то время, когда женщина спускалась.
* * *
Фрэнки Логран сидел в служебной комнате «Алгонкина», в маленьком помещении без окна, пил кофе из толстостенной чашки и смотрел на Хейза с тем особенным выражением, которое бывает у молодых ирландцев, разговаривающих с полицией: вежливым, но с внутренним запасом прочности.
— Детектив, я вам уже всё рассказал позавчера.
— Знаю, Фрэнки. Сегодня я хочу ещё раз, по пунктам. Для рапорта. Сколько тебе было лет, когда ты начал работать в «Алгонкине»?
— Двадцать шесть. Семь лет назад.
— Значит, сейчас тридцать три.
— Тридцать три.
— На восьмом этаже ты убираешь давно?
— Три года.
— Во вторник вечером ты был на восьмом?
— Был. С четырёх до полуночи, моя смена.
— В районе пяти — половины шестого, когда мистер Кослоу поднимался с дамой, ты где был?
— У бельевого шкафа в конце коридора. Складывал чистые полотенца.
— Ты видел, как они вышли из лифта?
— Видел.
— Опиши её.
Фрэнки поставил чашку. Провёл большим пальцем по подбородку.
— Высокая. Худая. Лет тридцать. Волосы светлые, почти белые. Платье длинное, тёмное.
Хейз очень медленно, не выдавая ничего лицом, положил карандаш на блокнот.
— Тёмное?
— Ага.
— Какого цвета?
— Ну… тёмное. Бордовое, может. Или чёрное. Тёмное.
— Не красное?
— Да нет. Не красное. Я бы запомнил. Красное платье на женщине — сразу запоминается.
— Позавчера ты мне сказал — красное.
Фрэнки нахмурился. Его рыжеватые брови на секунду двинулись.
— Ну… детектив, я не помню, что я позавчера сказал. Но сегодня я вам точно говорю — платье было тёмное. Не красное. Я его видел полминуты и хорошо запомнил, потому что у меня девушка такие любит, и я ещё подумал — «ей бы это платье подошло». Бордовое. Или чёрное. Тёмное, в общем.