Евгений Косяков – Поправка к прошлому (страница 16)

Хейз кивнул. Записал: «Логран, вт. — тёмное, бордовое или чёрное».

— А что на ней ещё было, Фрэнки?

— Перчатки белые, длинные.

— Позавчера ты сказал — серые перчатки.

— Детектив, при всём уважении, я не помню, что позавчера сказал. Белые. Я их помню точно, потому что у неё одна перчатка была на руке, а другую она в лифте держала в той же руке — то есть сняла. И я подумал — зачем снимать перчатку в лифте?

— А серьги?

— Не заметил.

— Дама с ним поднималась или спускалась тоже с ним?

— Поднималась — видел. Спускалась — не видел. Я в шесть уходил на кухню за стремянкой, меня с этажа не было минут пятнадцать.

— Спасибо, Фрэнки. Последний вопрос. За эти два дня — с позавчера до сегодня — к тебе кто-нибудь подходил и разговаривал о деле? Кроме меня?

— Мистер Донован разговаривал. Сегодня утром. Спросил, что я вам говорил.

— И что ты сказал?

— Что рассказал вам про тёмное платье и белые перчатки.

— Донован сам начал этот разговор?

— Ну… да. В столовой служащих. За завтраком.

— Он странно себя вёл?

— Старик всегда странный. Но сегодня — да, будто не в себе. Руки дрожали. И спрашивал часто одно и то же: «ты её зелёной не называл, Фрэнки? Точно не зелёной?»

Хейз записал это тоже. Подчеркнул.

— Спасибо, Фрэнки. Свободен.

Фрэнки встал, допил кофе, надел жилет форменный. На выходе остановился.

— Детектив.

— Да?

— Вы найдёте того, кто это сделал?

Хейз посмотрел на него.

— Попробую, Фрэнки.

— Хорошо.

Фрэнки вышел.

Хейз посидел ещё минуту в маленькой служебной комнате. Потом раскрыл потайной блокнот и написал:

«Правка номер три. Работник этажа Логран, пт. — светлые волосы, белые перчатки, тёмное платье. Вт. вечер — те же Логран говорил: тёмные волосы, серые перчатки, красное платье. Изменения: волосы, перчатки, платье. Дама отличается в трёх независимых чертах от той, которую Логран видел вт. Но Логран клянётся, что помнит только сегодняшнюю».

И ниже:

«Логран, в отличие от Донована, правок в голове не заметил. Донован — заметил. Значит, Донован — особенный. Или — в его случае правку делали грубее».

И ещё ниже:

«Донован знает, что зелёное было в какой-то версии. Вчера он это пугливо отрицал. Сегодня — в столовой, за завтраком — проговорился Лограну. Значит, у него память тоже не стирается полностью. Как у меня».

И в самом низу страницы — жирно, карандашом:

«Нас, по-видимому, не один».

* * *

Он вышел из «Алгонкина» в четверть двенадцатого. На Западной сорок четвёртой шёл мелкий холодный дождь — обычный, ровный, сверху вниз. Хейз постоял под козырьком. Закурил.

Дождь падал на тротуар, расплывался, стекал в решётку ливневого стока. Ничего особенного.

Но Хейз смотрел на этот дождь, на каждую отдельную каплю, как на маленькое чудо. Обыкновенное, привычное, рабочее чудо падающей воды. И думал: пока он падает вниз, у них ещё есть время.

Он думал о Доноване. Пожилом портье, у которого вчера зелёное платье жены было живо в памяти, а сегодня сама жена оказалась жива. О том, что Донован — один из тех, как и он сам, чья память не до конца принимает правку. Значит, Донована тоже, возможно, стоит беречь. И значит, Донована надо найти до того, как им кто-нибудь ещё займётся.

Хейз затушил сигарету о каблук. Бросил окурок в урну.

Прошёл через вращающуюся дверь обратно в вестибюль «Алгонкина». Подошёл к стойке.

Стойка была пуста.

Хейз подождал. Минуту. Две. Пять.

Потом заглянул в подсобку за стойкой. Там были только чайник, стопка газет и вешалка с форменным пиджаком.

Он вернулся к стойке. Позвонил в звонок — маленький медный звонок на стойке, для посетителей.

Из служебной двери вышел молодой человек лет двадцати пяти. В форменной рубашке и галстуке. Аккуратный, с чёрными волосами, тщательно зачёсанными назад.

— Добрый день, сэр.

— Мне нужен мистер Донован. Портье.

Молодой человек посмотрел на Хейза с вежливым удивлением.

— Сэр, боюсь, тут какая-то путаница. Мистер Донован здесь не работает.

Хейз положил ладонь на стойку. Очень мягко, без шума.

— Он стоял тут позавчера вечером. И вчера вечером. И сегодня утром разговаривал с работником восьмого этажа Фрэнки Лограном в столовой.

— Сэр, я работаю в «Алгонкине» четыре года. Сменщиков тут, на дневной смене, — трое: я, Тобиас и старый мистер Пелегрини. Донована у нас никогда не было.

Хейз помолчал.

Он поднял глаза на стену за спиной молодого человека. Там, в рамках, висели фотографии старого персонала отеля — традиция, которую в «Алгонкине» заводили при каждом новом управляющем. Маленькая, скромная «доска почёта».

Он искал глазами на этих фотографиях сухое лицо с пробором и щёточкой усов. Лицо человека, у которого вчера умерла жена в сорок девятом, а сегодня она была жива. Лицо портье, который знал, что позавчера на женщине было зелёное платье, и которому запретили об этом помнить.

Его на фотографиях не было.

Ни на одной.

На всех фотографиях портье дневной смены — в том числе и сегодняшний молодой человек, и тучный Тобиас, и старый мистер Пелегрини с аккуратной французской бородкой, — были другие. Никаких Донованов.

Хейз стоял у стойки и смотрел на эти фотографии.

И думал очень простую вещь.

Они уже забрали второго.

Того, кто мог стать для него свидетелем. Того, у кого память, как у Хейза, была слегка устойчива. Того, на кого Хейз минуту назад надеялся.

За то время, пока он курил под козырьком, — пропал и Донован.