Евгений Коломеец – Ведьма из Краматорска (страница 2)

– Вам кого? – спросила Ляна, цепляясь взглядом за камуфляж.

Данилов, не говоря ни слова, отодвинул ее в сторону и зашел в квартиру.

– Что вы делаете?! – вскрикнула Ляна, отшатнувшись к вешалке. Голос дрожал от неожиданности и нарастающего ужаса. Сердце колотилось, как птица в клетке. – Кто вы такие?

Грицук вошел следом, плотно прикрыв за собой дверь. Его лицо было каменным.

– СБУ, – мрачным басом отчеканил он. – Документы. Быстро.

Ляна, машинально подчиняясь тону приказа, судорожно полезла в сумочку, висевшую на вешалке. Руки ее тряслись. Она достала свой потертый паспорт с гербом Украины и протянула его Грицуку. Тот взял его в руки и медленно пролистал страницы, его глаза скользили по строчкам, будто искали в нем, что-то важное, будто выискивая невидимую ошибку.

– Крюгер, – прочитал он вслух, словно пробуя фамилию на слух.

Тем временем Данилюк, не церемонясь, обошел всю квартиру и вернулся к ним, грубо схватил ее за руку.

– Где телефон?

– Что вам от меня нужно? – спросила Ляна, пытаясь вырвать руку.

– Телефон! Говори же! – рявкнул Грицук, шагнув к ней.

Ляна, теряя последние остатки самообладания, дрожащей рукой полезла рукой в карман висевшего на вешалке плаща и достала свой телефон.

Данилов выхватил у нее его из рук и положил себе в карман.

– Компьютер дома есть? – спросил Грицук. – Ноутбук? Планшет?

Ляна отрицательно покачала головой.

– Собирайся, поедешь с нами, – ухмыляясь, зловещим голосом произнес Данилов. Его глаза, маленькие и запавшие, жадно скользнули по фигуре Ляны с откровенной гадливостью.

– Я сейчас не могу, у меня мама еще не ела, – растеряно произнесла Ляна. – А зачем мне ехать? Я не могу маму оставить одну. Она после инсульта.

– Про маму можешь забыть. Теперь тебе о себе думать нужно.

Сердце ее бешено заколотилось, но кричать было бесполезно. Кто услышит? Кто заступится?

– Быстро собирай сумку, – сказал Грицук. – Нам некогда с тобой тут волындаться. Возьми вещи, чтобы переодеваться. Остальное не нужно.

Из комнаты донесся тихий, но отчетливый плач. Мама услышала чужие голоса и почувствовала беду. У Ляны также ручьем побежали слезы –крупные и горячие. Она бессильно опустила голову. Грицук достал наручники и надел на Ляну. Холод металла обжег кожу.

– Я ее отведу, а ты осмотри квартиру, – дал он указание Данилову. Не слушая сдавленных рыданий Ляны, он грубо выволок ее из квартиры. Данилов стал осматривать содержимое шкафов и полок в комнате. Старая женщина с заплаканными глазами лежала на диване и смотрела за его действиями. Он вдруг ее узнал! Это учительница русского языка в его школе – Ольга Дмитриевна. Он учился у нее в пятом, кажется, классе. Она была строга, но справедлива. Вспомнилось, как она разбирала его сочинение про лето. Он стал испытывать чувство стыда, старался не смотреть в его сторону, и надеялся, что она его не вспомнит.

– Огонь! Огонь! – внезапно четким зловещим голосом заговорила она, глядя на него немигающими глазами. – Смерть! Тебя ожидает смерть! Ты сгоришь в печах в аду! Ты уже труп!

Данилов замер и почувствовал, как волосы стали дыбом. По коже поползли мурашки, и она стала влажной и липкой. Он ощутил прилив дикого страха и не мог оторвать взгляда от лица старухи, которая зачитывала ему приговор пророческим тоном. Воздух в комнате стал густым, тяжелым, как смола.

– Все в огне! Ты сгоришь! Смерть тебе, палач!

Этот голос, эти слова впивались в мозг, как раскаленные иглы. Данилов не мог это больше слушать. Дикий, неконтролируемый ужас вырвался наружу. С рычанием, потеряв рассудок, он бросился к дивану, схватил подушку и прижал ее к губам старухи, чтобы только не слушать этот безумный бред.

– Заткнись! Старая ведьма! Заткнись!

Старуха еще попыталась, что-то мычать, но потом замолчала. Убедившись, что она перестала говорить, Данилов убрал подушку, но испытал еще больший ужас. На него глядели круглые остекленевшие глаза, в которых не была видна жизнь, а была видна смерть! ЕГО СМЕРТЬ! Бабка была мертва. Ее рот остался полуоткрытым в немом крике пророчества.

Крик, нечеловеческий, полный ужаса и безумия вырвался у него из груди. Он отпрянул от дивана, как от раскаленного железа. Не помня себя, выскочил из квартиры и бегом выбежал на улицу, усевшись в автомобиль. Его трясло, как в лихорадке. Лицо было землистым, покрытым крупными каплями пота. Грицук, видя его побледневшие лицо, спросил:

– Ты чего? Там все нормально?

Данилов, не в силах вымолвить, только бешено кивал головой. Он обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь.

– Нашел что-нибудь?

– Нет! – удалось произнести Данилову. Он продолжал смотреть прямо перед собой, не видя ничего, кроме мертвых глаз и стены огня.

Ляна подняла голову и ее заплаканные глаза встретились с безумным взглядом Данилова. Она почувствовала, что произошло что-то страшное.

– Что случилось? С мамой все нормально?

Но Данилов уже не слышал ее. Он сидел, сжавшись в комок, бормоча что-то невнятное, уставившись в одну точку на грязном коврике машины. Его мир сузился до видения ада и зловещего шепота? « Ты сгоришь… ты труп..»

– Поехали в отдел, – нервно произнес Данилов. Отвечать на какие-либо вопросы он уже был не в состоянии.

…

Следственный кабинет был маленьким с голыми стенами и липким от страха воздухом. Ляна сидела на железной табуретке, пытаясь не думать о том, что будет дальше. Мысли цеплялись за одно: мама. Что с ней? Ледяная пустота сжимала грудь, не давая вздохнуть.

Дверь открылась и вошел мужчина в военной форме без знаков отличия. Его лицо было словно вырублено из куска мрамора – тяжелое, квадратное, с массивной челюстью. На этом каменном лице жила гримаса ненависти и он не пытался ее как-нибудь скрыть. Наоборот, казалось, он нес эту ненависть как знамя, как оправдание своего существования.

– Меня зовут Тарас Николаевич, – сказал он, садясь напротив ее. – Ты знаешь, почему ты здесь?

Он не смотрел на нее, разбирая бумаги на столе, но Ляна чувствовала тяжесть этого вопроса, как физическое давление. Холод пронзил ее до костей.

– Нет, – дрожащим голосом ответила она, стараясь не поднимать глаз и не видеть этого лица.

Тишина повисла между ними, густая, как дым. Тарас Николаевич откинулся на спинку стула, сложил руки на животе.

– Ну что в молчанку будем играть? – спросил он наконец, и в его голосе зазвучала ядовитая усмешка.

Ляна с изумлением посмотрела на злобное лицо, не понимая, что все-таки от нее хотят.

– Нам все уже известно. Поэтому тебе лучше самой во всем признаться. Нечего Ваньку валять.

– В чем мне признаться? – прошептала Ляна, чувствуя, как сердце замирает. – Я простой парикмахер.

– Как ты сотрудничаешь с русской разведкой. Как тебя завербовали. Кто твой куратор. Как ты с ним общаешься. Все подробно, без всяких сказок.

– Я ни с кем не сотрудничаю, – попыталась возразить Ляна. – Это чушь!

Он встал, подошел к ней и ладонью правой рукой ударил ее по щеке. От неожиданности она упала с табуретки на пол. Во рту появился теплый, солоноватый вкус крови.

– Встать! Ты еще не поняла, где ты оказалась? Тварь!

Ляна, рыдая, с трудом поднялась. Голова кружилась, щека пылала, губа распухала. Она с трудом вскарабкалась обратно на табуретку, чувствуя, как все тело дрожит от шока, боли и бессильной ярости. Слезы текли ручьями, смешиваясь с кровью на губе, падая на колени. Обида и унижение душили ее.

Тарас Николаевич вернулся за стол. Он смотрел на нее, как на мелкое раздавленное насекомое. На его губах играла довольная, дьявольская ухмылка.

– Ответ был неправильный, – произнес садист. – Ну что, мне дальше продолжать? Или начнешь говорить?

Ляна молчала, пытаясь сквозь туман боли и страха собрать свои мысли в кулак. «Что ему известно?» Она ни с кем не делилась своим сокровенным и мыслями. Она знала, что вести разговоры на политические темы очень опасно. Любой может на нее настучать. В ее изъятом телефоне какой-либо компрометирующей информации точно нет. Она была всегда очень осторожна. Контакты в телефонной книге – это только близкие родственники, сослуживцы и соседи. В мессенджерах у нее были только дружественные украинские каналы. В истории поиска придраться также не к чему. Фото и видео – тоже все легальное».

– Я ни в чем не виновата, – неожиданно даже для самой себя твердым голосом ответила она. Голос все еще дрожал, но в нем уже пробивалась сталь.

Тарас Николаевич лишь медленно кивнул, как будто ожидал этого.

– Родственники в России есть? – спросил он, переходя на другой фланг. Голос стал почти деловым.

Ляна почувствовала ловушку. Молчать? Но они знают про Владимира… Наверняка. Проще сказать правду. Она сделала вид, что раздумывает, опустив глаза:

– Да, родной брат Владимир есть. Живет с семьей на Алтае.

– Когда ты с ним общалась в последний раз?

– Да… уже даже не помню, – решила прикинуться дурочкой Ляна.

– А сын твой где находится? – этот удар был точнее, смертоноснее.

Ляна промолчала, сжала губы. Юра… Мысль о нем, о его участии, о его борьбе была одновременно и болью, и последней опорой. Выдать его – немыслимо.