Евгений Ким – Станция «Европа» (страница 5)

Мысль о знахаре злит Алекса. Столько времени зря потратили, ругает он себя, вспоминая темную, изрытую трещинами и щелями избу, в которой постоянно стоял лютый холод, а по углам прятались крысы. Встретили бы мы старика раньше, возможно, уже сейчас были бы на станции, думает он, но тут же обрывает эти мысли — толку от них мало, и сказать, как бы все сложилось, невозможно. Быть может, они уже были бы мертвы или в рабстве у кочевников. Чем дольше он живет, тем больше убеждается, что все в жизни идет своим чередом и причины происходящего, бывает, можно понять только спустя долгое время.

— Ты все равно не ответил, — не отстает от него сын.

— Не ответил на что?

— Ты меня забудешь? Вот если бы умер ты, например, я бы тебя никогда не забыл.

Алекс вздыхает, прижимает сына к себе, целует его в теплый лоб.

— Если на то пошло, я бы тебя тоже не забыл. Можешь быть в этом уверен.

— А Лану? — спрашивает Марк, глядя на сестру, которая, услышав свое имя, кидает на них взгляд, но тут же возвращается к своему дневнику.

— И Лану бы я тоже не забыл.

— Значит, ты только сказки забываешь?

Алекс смеется, треплет сына по волосам.

— Не только. Человек много чего забывает. Лица, имена, места. Но мы редко забываем тех, кто был нам по-настоящему дорог. Даже если мы не видели их много лет.

— Как маму?

— Да. Как маму, — кивает Алекс. Он немного молчит. — И, кстати, про сказку я соврал. Ничего я не забыл. Просто мне было лень.

— А теперь тебе не лень?

— Нет, не лень. Если хочешь, могу рассказать.

Марк задумывается на секунду, но потом качает головой.

— Нет. Я хочу спать.

— Хорошо, можешь идти в палатку.

— А ты?

— Я еще посижу.

Алекс достает из палатки жестянку с тлевшими головешками – они хоть ненадолго, но согревают воздух внутри. Разгоняет дым. Марк ложится на шкуру.

— Постарайся скорее уснуть, — он целует сына в щеку. — Завтра нам предстоит трудный день.

— Мы будем искать туннель?

— Да.

— Хорошо, — отвечает Марк и поворачивается на другой бок.

Алекс выходит из палатки, и садится у огня рядом с Ланой, которая без устали что-то строчит в своем блокноте.

— У тебя красивый почерк, — говорит Алекс.

Лана захлопывает блокнот.

— Тебе не говорили, что нельзя читать чужой дневник?

— А я и не читал. Просто увидел твой почерк.

— Хорошо. Обещай, что, если я умру, ты сожжешь его.

— Да что на вас обоих сегодня нашло? — Алекс подкладывает еще дров в огонь. Знает, что давно пора тушить костер и идти в палатку, но ему хочется еще немного посмотреть на огонь и, может, подумать о завтрашнем дне.

— Просто обещай, — требует Лана с серьезным лицом и надутыми губами.

— Обещаю. — Он протягивает дочке мизинец. Лана обвивает его своим. Теперь все официально: договор скреплен мизинчиками.

Он уже и не помнит, кто в их семье придумал этот способ скреплять любую договоренность, даже самую мелкую, таким способом. Наверное, Лана и придумала — увидела в одной из старых книжек с картинками, которые она попеременно называет то комиксом, то графическим романом, и собирает с маниакальным азартом, не давая их читать никому, даже Марку — а он постоянно просит ее дать что-нибудь почитать.

— Я спать, — говорит Лана и исчезает в палатке, оставляя Алекса один на один с догорающим костром и наступающей со всех сторон тьмой.

Он уже давно перестал беспокоиться о том, кто или что может таиться в темноте. От этих мыслей только спишь плохо, а сон у него и без того чуткий.

После того как им пришлось уйти от моря несколько лет назад, первое время он почти не спал по ночам, прислушиваясь к каждому шороху или хрусту снега снаружи, хватаясь за ружье, ожидая, что палатку вот-вот разорвет какой-нибудь зверь или бродяга и ему придется нажимать на курок. Но звуки просто растворялись в ночи – а у него от бессонницы всякое утро была тяжелая голова. Вскоре он понял, что так больше продолжаться не может, и стал натягивать вокруг палатки леску с маленькими колокольчиками, которые звенели, если кто-то дотрагивался до нее. Так он делает и теперь каждую ночь.

Алекс закидывает костер снегом и в полной темноте наощупь добирается до своего места в палатке. Понять в темноте, кто лежит с ним рядом, он не может, а зажигать свечу или фонарик не хочет, чтобы не потревожить сон детей. Просто закрывает глаза, расстегивает ворот своей куртки и практически сразу же засыпает.

Глава 4

Позавтракав, они сворачивают лагерь и двигаются в путь в сторону гор. Скоро, думает Алекс, глядя прямо перед собой. Скоро мы найдем туннель. Если не сегодня, то завтра.

Время от времени он сверяется со своей картой, на которой Мин Су сделал пометки черной ручкой, отметив место, где находится вход в туннель. Старик плохо читал карту. Единственное, что он помнил, — что туннель располагался между двумя скалами, соединенными виадуком, а на вершине одной из скал стояла небольшая часовня.

— Было это где-то тут, — Мин Су обводил ручкой на карте участок размером с пятак. — Главное, дойдите досюда, а уж виадук этот пропустить невозможно. Там в скале сразу и туннель.

Ближе к полудню они выходят к небольшому горному ручью. Из-за влаги и пара, поднимающегося от воды, по его откосам наросла пористая ледяная корка, такая тонкая и прозрачная, что, кажется, дотронься до нее — и она тут же треснет. Набрав воды в меха и напившись кристально чистой горной воды, они хотят двинуться дальше, но Марк поскальзывается у кромки ручья и зачерпывает воды в правый ботинок.

— Извини, — говорит он Алексу, который собирает немного дров и разводит костер, чтобы высушить портянки и обувь Марка.

— Ты не виноват. Надо было тебя предупредить, что край скользкий.

Он усаживает Марка на свой рюкзак возле костра, обматывает ему ногу шарфом.

— Из-за него мы потеряем целый час, — Лана кидает тяжелый рюкзак на снег.

— Используем это время с пользой. Я попробую поохотиться, а ты можешь потренироваться.

— Опять ты меня оставляешь нянькой.

— Ты не должна сидеть рядом с ним. Просто не оставляй его одного.

— Это и значит быть нянькой.

— Нет. Это значит думать о других.

— У тебя на все есть ответ, да?

— Нет.

Он перекидывает ружье за плечо и идет к лесу. Спорить с Ланой можно бесконечно, а времени у них мало.

Снег задумчиво хрустит под его снегоступами, словно встревоженный внезапным человеческим присутствием. Люди здесь не ходили уже, наверно, очень давно, думает он, прислушиваясь к звенящей тишине, повисшей между толстыми соснами. Время от времени по деревьям скачут какие-то зверушки, но Алекс не успевает их разглядеть: пока поднимает голову, наверху уже никого нет — только тихо раскачиваются ветки, потревоженные невидимыми жителями этого леса.

С тех пор как им пришлось уйти от моря несколько лет назад, лес стал для них вторым домом. Деревья хорошо защищают от ветра и черного пепла, который иногда приносит ветром откуда-то с юга, где, как поговаривают, до сих пор дымится догорающий вулкан. Да и с пропитанием в лесу дела обстоят неплохо. Но все же о жизни у моря Алекс вспоминает с тяжелой тоской, и чаще всего она одолевает его по ночам, когда он, лежа в быстро остывающей палатке, видит перед собой их деревянный домик на берегу, который они так любили и в котором провели так много лет.

Тот дом они с Сеной нашли почти десять лет назад, после долгих скитаний по Южным землям. Земли, впрочем, только назывались южными, но большую часть года так же были покрыты снегом и льдом, которые толком и не успевали растаять в короткие летние недели. Сена тогда уже носила Марка, и они были почти на грани отчаяния — все уцелевшие дома, на которые они набредали, были уже заняты, и им не раз приходилось убегать от недовольных владельцев, которые считали своим долгом выпустить в их сторону предупредительную стрелу или натравить на них злющую собаку или еще какого зверя похуже. Алекс перерезал глотку не одной собаке и каждый раз порывался открутить голову тому, кто так их встречал, но Сена всегда останавливала его и тянула Алекса дальше, вдоль прибрежной дороги, на поиски другого места.

— Будут еще дома, будут. Спрячь ружье. Патроны еще понадобятся, — говорила она, прикрывая одной рукой проявляющийся животик, а другой крепко сжимая его руку, не давая ему сбиваться с маршрута.

Лане в то время было почти шесть лет, и уже тогда она всегда бодро шагала рядом с Алексом, обхватив его указательный палец своей детской ручкой. Шуба, сшитая для нее Сеной, покрывала ее с головы до ног, отчего она походила на отрастивший ножки комок меха с парой живых, вечно что-то выискивающих глаз.

— Когда у меня будет настоящий лук? — спрашивала она Алекса, который делал для нее игрушечные луки из гибких веток снежной ивы.

— Он у тебя и так настоящий.

— Тогда почему ты не берешь меня на охоту?

— Потому что детям не место на охоте.