Евгений Капба – Поручик (страница 39)

– Убили осенью. Мы на Янге с имперцами схлестнулись, настоящий абордаж! Жаркое дело было… Сейчас уж стычек почти нет, говорят даже перемирие собираются подписывать…

– Что-о? – выпучил глаза я.

– То-о! – передразнил меня он. – Но я тебя не за тем позвал. "Оливу" твою я сразу в больницу принес, а вот остальные вещички… Вот они.

Он достал ранец, и бекешу, и револьвер – в общем, всё. Сложив вещи это стопкой, он хлопнул по ней ладонью.

– Но есть один момент, – Дыбенко явно был смущен, и выглядело это комично. – Я кое-что взял, и говорю это сейчас, чтобы не было недопонимания. Взял в той жестяной коробке.

В жестяной коробке было золото.

– У меня из отряда ребята в госпитале лежат, как раз рядом с той палатой, где ты время проводил. Им нужен был панацелин – иначе они бы померли. Я взял у тебя золота и купил у лаймов панацелин, понимаешь? Сел на нарты и сгонял к чертовым лаймам – в факторию. Они меняют один к одному по весу, препарат на золото. Считай, полторы унции я сменял – Кауперсу ведь и тебя лечить нужно было. Такое дело.

Он был удивительный парень, этот Дыбенко. Мог ведь вообще ничего не говорить, или забрать всё золото, или… Да опять же – кинул бы меня там, в снегу, да и дело с концом!

– Всё правильно сделал, – сказал я.

Дыбенко на глазах расслабился.

– А у меня пиво есть! Представляешь – лаймы пиво в консервные банки наливают! Я сменял у них целый ящик – на соболей! Будешь пиво?

Пиво – это конечно хорошо… Но Альянс – на нашем Севере? Фактории посреди территории лоялистов?

– Буду! – сказал я.

Он достал из-под кровати ящик с яркими алюминиевыми банками, вынул парочку, с шипением открыл одну из них и протянул мне. Мы стукнулись банками. Пиво имело интересный хвойный привкус – незнакомый, но приятный.

– А что, до меня кто-то тоже сюда добирался с той стороны гор? – спросил я, поставив пиво на табуретку.

– Был один парниша, молчаливый такой… Лицо еще у него всё время мне кого-то напоминало… – задумался Дыбенко. – А тебе зачем?

– Да просто, интересно. Прогулочка-то вышла адова! – отмахнулся я.

Они не настолько доверяли мне, чтобы пригласить в свои ряды, но зато готовы были дать мне работу. Филиппов вызвал меня к себе, на серьезный разговор:

– Ты чем заниматься думаешь?

– Сложный вопрос. Я понимаю, у вас тут режимный объект, все дела… И я – такой красивый, явился невесть откуда. Просто так не отпустите.

– Не отпустим, – кивнул уполномоченный. – Но ты и не пленный, если ты об этом. Ты от имперцев сбежал, а до этого они тебя упекли в тюрьму, а потом в ссылку – мы таких людей гнобить не собираемся.

– Но и шататься мне здесь просто так не следует, это понятно. У меня есть вариант.

– Ну-ка, ну-ка…

– Я неплохо готовлю. На прииске я был кашеваром – думаю, справлюсь и тут, на кухне.

Филиппов удивленно поднял бровь:

– И в ночную смену?

– Да ради Бога, мне какая разница?

– Вот это да… Ну ты прямо находка! Мы тут думаем, кто для мангрупп и нарядов будет еду готовить, дежурных назначаем… Порой такую дрянь делают – сил никаких нет! Если организуешь процесс как положено, поработаешь на совесть пару недель – я за тебя похлопочу, поставим на довольствие – звание дадим… Не поручика, конечно, но старшиной, как Дыбенко – это можно…

– Нет уж, звание не стоит… Я всё-таки пограничник.

– Ишь, какие мы принципиальные! Ну ладно, ладно… – Филиппов был доволен.

Он и меня пристроил на видное место, и вопрос с кормежкой нарядов закрыл. Вообще, было странно – почему этим занимался уполномоченный? У них, лоялистов, тут всё было странно – отрядом руководил некто Айзек, по званию – капитан. Комендантом базы был старший лейтенант Хоненя, но без подписи Филиппова ни один их приказ не работал. Потому что Филиппов – уполномоченный Ассамблеей. Такая вот двойная система управления. Это потому что армия – это не страж рубежей родины, а один из инструментов политики – если верить эмиссару Новодворскому.

Я уже неделю варил борщи, жарил оладушки и тушил овощи. Особенно хорошо получались макароны по-флотски – лоялисты разве что на коленях не стояли за добавкой. Вообще, ситуация была трагикомическая – еще полгода назад я мог бы нашпиговать их свинцом, а теперь нашпиговывал чесноком мясо, которым они набивали себе брюхо.

За эти дни я стал практически своим парнем, да и "оливу" под поварским колпаком и халатом никто не замечал. С подачи Дыбенко они все называли меня "братишка" – и это нервировало. Но нервы – нервами, а дело делать было надо. Столовая и кухня – это место, которое просто одним своим существованием развязывало языки. Я накладывал макароны и слушал:

– … загружают уголь на Свальбарде, и направляются сюда. Ассамблея одобрила монополию Альянса на внешнюю торговлю – вот и пользуются. Пушнина, драгоценные металлы, древесина и сырая нефть. Еще продовольствие – но с этим у нас самих туговато.

– А когда их это интересовало? Оружие в обмен на поцелуй в задницу больше не работает… Теперь оплата – вперед.

Я мотал всё это на ус. Они вообще очень много говорили про Альянс и лаймов. Некоторые – восторженно, некоторые – со злобой. Пока Регент строил самодостаточную, автаркическую экономику, Ассамблея шла по пути интеграции в мировой рынок и готовилась занять нишу в которую нас пытались впихнуть уже четверть века. Аграрно-сырьевой придаток – вот как это называется. И, учитывая территории, куда мы загнали синих, сырье тут было на первом месте. Многие были этим довольны – Тревельян бы вспомнил термин "компрадоры".

– Брат мой дом отгрохал – в два этажа, и баню, а во дворе – дорожки гранитной плиткой выложил. Говорит, и моя доля у него лежит!

– А лес не жалко? Вековые кедры…

– А что лес? Нарастет! Лаймы кругляк берут – сколько привезешь. Складируют, а потом в сезон по Ларьегану конвоями вывозят – на баржах. И ни одна имперская скотина…

По всему выходило – территории лоялистов переживали экономический подъем. Экспорт рос бешеными темпами, и за счет этого уменьшались налоги, и народ вздохнул полной грудью – не весь, конечно. С "бывшими" разговор у синих был короткий. Кто не сбежал – того за ноги – и на виселицу. Заодно и жилищный вопрос решили – в конфискованные жилплощади заселяли семьи военных. Лояльность вознаграждается – так, кажется, сказал Дыбенко? Сюда, на Северо-восток, бежали все, кто не мог ужиться с Новой Империей, отсюда – к нам, бежали "бывшие" и те, кто был недостаточно лоялен.

– … того парнишку. Молчун! Но на скрипке играл – закачаешься. Я спросил, кто учил его – а он говорит – слепой учил! Куда он делся – не знаешь?

– Да он как пришел – так и ушел. Говорили – родня у него на Свальбарде… Но играл знатно… Когда они с Дыбенкой "Цыганочку" бацали – весь клуб ходуном ходил!

– А мне кажется – он всё-таки из бывших… И лицо такое – знакомое, как будто где-то видел…

Есть! Кажется, Дыбенко очень старался кое-что скрыть от меня. Почему он так себя вел – вот вопрос. Но как его разговорить – я не знал. У меня был один вариант – самый проверенный и самый тупой.

– На кой черт тебе шкура полярного медведя? – выпучился на меня старшина Дыбенко.

– Ну, ты всё равно не поймешь…

– Давай, рассказывай, братишка. Прямо заинтриговал!

– Всё из-за моего старика. Он постоянно хочет навязать мне какие-то соревнования… Мы с ним даже боксировали, представляешь? Он хочет доказать сам себе что он еще ого-го! То секретаршу молодую наймет, то на охоту отправиться… Он завалил тура в последний раз, и хвастался этим недели три! Если я завалю полярного медведя – он заткнется. Я расскажу ему, как сбежал из Нового Света, как шел полторы сотни верст, и предъявлю медведя – он точно заткнется…

– А граница, то есть, для него не аргумент?

– А ты думаешь почему я стал пограничником? Ну а что может переплюнуть полярную экспедицию? Только служба на южной границе…

– И ты что, серьезно всё это делал из-за папаши?

Я устало отмахнулся:

– Ну да… Я же говорил – ты не поймешь… – еще бы он понял!

Я ведь всё это время говорил о его превосходительстве. Хотя, у Артура Николаевича не было секретарши. Это я был его секретаршей. Но шкуру медведя он бы действительно оценил – как привет из полярного прошлого. Но дело было, конечно, не в шкуре.

Дыбенко почесал затылок:

– Говорят, с брусникой медвежатинка особенно хороша…

В общем, я его уломал, пообещав приготовить медведя на весь отряд. Медведи порой заходили вверх по Ларьегану, почти до самой Янги, добывали рыбу в полыньях – так что шансы у нас были.

Дыбенко взял собачек и нарты. Самоедские собаки – это нечто. Здоровенная лохматая тварь величиной с теленка, которая только притворяется милой! Сожрать могут всё подряд – даже друг друга, в случае большое нужды. Если погонщик зазевается – то и его тоже…

Мы гнали по белому безмолвию – я впереди, старшина – сзади, корректируя курс каюрским шестом.

– Далеко отсюда до лаймов? – спросил я, перекрикивая ветер.

– Верст десять! У них фактория на острове, как раз в устье Янги. Недалеко от того места, где я тебя подобрал. А что?

– Интересно!

– Конечно, интересно! Там у них паровое отопление, патифон и девочки! И ледокол каждый месяц прессу привозит, представляешь? Ломится сюда по Ларьегану!

А вот это была всем новостям новость. Но я виду не подал – мы охотились на медведя.

Привлекательную полынью мы нашли ближе к вечеру и решили становиться на стоянку – Дыбенко уверял что в новых спальных мешках и палатке нам не грозит замерзнуть. Да и настоящие морозы еще не ударили.