Евгений Капба – Поручик (страница 25)

Я вошел в крепкие дубовые, окованные медью двери после того, как внутрь занесли последний ящик с боеприпасами. Семеняка пропустил бойцов с грузом, закрыл дверь и щелкнул замками.

– Поручик, вы табличку видели?

– Табличка как табличка. С гербом.

– А надпись?

– Что – надпись? – если честно, я так и не удосужился ее прочесть.

Какая-нибудь очередная контора "Рога и копыта"… Семеняка хмыкнул и сказал:

– А я уж было подумал вы с умыслом вот это всё…

– Да что там, в конце концов… – стал закипать я, а потом поднял глаза и увидел, на стене холла крупную золотую надпись: "Мангазейский институт благородных девиц. Педагогическое отделение". Это ж надо!

Воспитанницы (язык не поворачивался назвать их институтками) собрались в большой аудитории-амфитеатре. В глазах рябило от блестящих глаз, стройных фигур, аккуратных причесок, изящных платьев и белых кружев. Мы с Вишневецким переглянулись в отчаянии – отдуваться пришлось нам, как самым интеллигентным и образованным. Нужно было как-то прояснить ситуацию, потому что соседство роты солдат с несколькими десятками молоденьких девиц со временем не могло не создать определенных трудностей. В идеале это соседство нужно было сделать как можно менее тесным и продолжительным.

Пожилая благообразная дама с идеальной осанкой встала со своего места и подошла к кафедре – то есть к нам с Вишневецким. Девушки перестали шептаться.

– Господа офицеры, позвольте представиться – начальница сего учебного заведения – Пелагея Павловна Подольницкая. Извольте объяснить, чем наша альма матер обязан визиту столь многочисленного мужского общества и как долго мы будем иметь удовольствие лицезреть в этих стенах мундиры имперской армии?

Я даже восхитился – она произнесла такую внушительную речь без единой запинки, с доброжелательной интонацией и тоном настолько ровным, что заподозрить ее как в симпатии, так и в антипатии к родному "хаки" было просто невозможно.

– Пелагея Павловна, я имею честь быть командиром этого, как вы выразились, многочисленного мужского общества. После возникшего на площади недоразумения с участием кавалерии и местных жителей, я был вынужден принять решение, которое не породило бы большего насилия и больших жертв… Как имперский офицер я имею право пользоваться казенной собственностью, и потому, увидев имперский герб, выбрал для дислокации роты хм… Ваше заведение. Ради Бога, поверьте, если бы я знал, что именно тут располагается, то тысячу раз подумал бы, прежде чем…

Мою интонацию нельзя было назвать ровной, а дикция по сравнению с произношением начальницы института вообще вызывала жалость. Она была опытным педагогом, а я, в общем-то, недалеко по возрасту ушел от ее подопечных. Поэтому стальной блеск в ее глазах спрятался куда-то в глубину, и выражение красиво состарившегося лица стало гораздо мягче.

– Что, ж, господин офицер… Я думаю вы не будете против, если мы отпустим воспитанниц, у которых есть родня в городе, домой? – предложила она.

Это было просто прекрасно!

– А остальные? – с надеждой спросил я.

– А остальные разместятся во флигеле – там у нас общежитие.

– Что ж, так и поступим. У вас есть план, схема зданий? Нам будет очень кстати…

Пелагея Павловна кивнула, и пригласила меня к себе в кабинет, раздав перед этим распоряжения преподавателям и воспитанницам. Кабинет выглядел солидно – мебель из мореного дуба, обширная библиотека, карта Империи – на полстены и портрет последнего императора.

На просторном письменном столе мы разложили план построек. Учебный трехэтажный корпус был спроектирован буквой П, и фасадом обращен к рыночной площади. Флигель общежития – более компактное четырехэтажное здание, располагался во внутреннем дворике. Между двумя опорами этой буквы П – кирпичная стена, высотой около четырех метров, с крепкими стальными воротами, выходящими на городское кладбище. Госпожа начальница уверяла – безопасность воспитанниц здесь – на первом месте. Немало девушек – из богатых и знаменитых семей, да и возраст такой, что глаз да глаз нужен!

Я забрал схему и отправился в столовую – там мы устроили штаб. Из какой-то аудитории выпорхнула стайка воспитанниц с полными руками учебных принадлежностей – они явно перебирались во флигель. Солдаты, занявшие позиции у окон улыбались и лихо подкручивали усы, принимая мужественные позы.

Наверняка полицмейстер предполагал разместить нас в другом месте, но – что сделано то сделано. Я собрал офицеров и унтеров, и мы, чиркая карандашом прямо на схеме, определили позиции для пулеметов, объем работы по укреплению первого этажа и место для наблюдательного пункта.

– Я даже знаю, кого ты посадишь на этот насест, – сказал Стеценко, имея в виду часовой механизм с балкончиком под крышей флигеля. – Тингеев?

– Ну а кто ж еще. А ты, подпоручик, отправишься к полицмейстеру, раз такой умный, – предварив его возражающий возглас, я добавил. – Разрешаю пойти в гражданском, попросишь местных – тебе покажут черный ход.

Тут в столовую вошла Пелагея Павловна, и все вскочили. Дама была разгневана и глаза ее метали громы и молнии.

– Они не пускают сюда пролетки и таксомоторы, представляете? Перекрыли все улицы, на площади соорудили нечто невообразимое! Мы теперь что – в осаде?

Следом за ней примчался, однако, Тингеев.

– Господин поручик! На площади так-то нечистая сила!

– Что? – вытаращились на него мы.

– Флаги-то синие!

– Тьфу, ты пропасть! Лоялисты?

– Я и говорю – нечистая сила!

Бог его знает, этого Тингеева, отчего он лоялистов нечистой силой назвал? Может, трудности перевода?

В любом случае я рванул к окнам фасада, и, отодвинув занавеску, уставился на приличных размеров баррикаду, которая перегораживала въезд на рыночную площадь. Лихие люди с синими повязками разбирали прилавки, тащили ящики и бочки, останавливали транспорт и таким образом добавляли новые и новые детали к своему фортификационному сооружению. Над баррикадой реяло синее полотнище. Да откуда их здесь столько?

– Тингеев! На других улицах то же самое?

– Кроме кладбищенской, господин поручик! Там пока тихо.

Стеценко покинул институт именно там, так что была надежда, что всё обойдется.

Солдаты таскали мешки с песком, и устанавливали их на окнах первого этажа. Напротив входной двери, между колоннами холла соорудили баррикаду – на случай прорыва. Семеняка суетился, подсчитывая наши и университетские припасы. Учитывая нас и сто восемьдесят восемь воспитанниц – получалось, в осаде мы можем просидеть дня три, не больше. Благо, с водой проблем не было – у них тут имелась артезианская скважина. В ответ на обвинения соратников в пессимизме я открыл ротную кассу, сунул в руке унтер-офицеру Демьянице несколько купюр:

– Берешь с собой полдюжины бойцов и бегом – через кладбищенскую сторону в бакалейную лавку, ее из окна видать. Тебя интересуют крупы, пеммикан, консервы – понятно? В неприятности старайся не влезать, но если они случаться – пошуми, мы услышим и вытащим вас. Понятно?

Ночью лоялисты на баррикадах жгли огни и переговаривались. В городе было неспокойно – слышался звон разбитого стекла, крики, пару раз донеслись хлопки выстрелов. Мне, вообще-то, было совестно – рота должна была быть на улицах, наводить порядок… А мы отсиживались тут.

С другой стороны – сунуться в город не зная обстановки и погубить людей в уличных боях – это глупость несусветная. Как мы поможем людям, если нас перестреляют из окон и крыш за первым же поворотом? Я ждал Стеценку и психовал от отсутствия рации. Мобильные станции всё еще были дефицитом, а тут предполагалось, что связью нас обеспечит полицмейстер. Спать всё равно не получалось, так что я спустился во внутренний дворик, махнул рукой солдатам, которые стояли на посту у флигеля. Мы специально подобрали семейных, тех, что постарше – во избежание, скажем так.

Вдруг от стены здания отделилась фигура – и бросилась наперерез мне. Я схватился за револьвер, но потом выдохнул – платье! Это была одна из воспитанниц.

– Господин офицер, разрешите обратиться? – девушка храбрилась, но было явно видно что она смущается.

– Обращайтесь, сударыня… – и как она из флигеля сбежала?

– Мы тут всей комнатой решили, что хотим быть сестрами милосердия. У вас ведь есть лазарет? Вы не подумайте, мы с понятием – у нас соответствующие курсы читали и сестринская практика у нас была, в Доме призрения при Елисаветинском монастыре…

Я рассмотрел ее повнимательнее: тщательно уложенные светлые волосы, изящная шея, чуть курносый нос, бархатные карие глаза, в которых отражался свет из окон института.

– Скажу прямо, сударыня, это для меня – полнейшая неожиданность. Тут, в Мангазее, как я понял, к имперцам теплого отношения ждать не приходится.

– Так ведь вы – совсем другие! Я это сразу поняла, когда вы говорили перед нами в аудитории… И солдаты ваши ведут себя как будто я для них – младшая сестрица, а не… – она потупила глаза и проговорила: – Про кавалеристов такое говорят, что… Когда вы в институт вломились, мы Бог весть что думали, а оно ведь всё совсем по-другому! А от тех, синих, нам и подавно ничего хорошего ждать не приходится! – внезапно закончила она.

Я совсем разучился общаться с девушками, и тем более мне не приходилось делать этого в роли начальства.

– Сейчас, слава Богу, на попечении у нашего доктора – один раненый, и тот кавалерист. Так что ваши услуги не требуются. Но в случае необходимости – дополнительные койки мы разместим как раз на первом этаже вашего флигеля, он хорошо защищен со всех сторон – тогда и попросим о помощи. Как мне вас найти?