Евгений Ищенко – Инфляция чувств (страница 20)

Виктор проигнорировал шутку друга. Он молчал. Данте был прав — хуже, чем есть, уже не будет. А так они смогут выиграть время. И если всё получится, если они найдут женщину и разберутся с делом — есть шанс предстать перед Стекловой чистыми, объяснив свои действия оперативной необходимостью. А дальше пусть уже она сама тянет эту историю.

— Хорошо, — коротко сказал он и, взяв папку, направился к дверям кабинета. — Жди меня здесь. Если не вернусь через полчаса...

— Я съем твою булочку, — с серьёзным видом кивнул Данте.

— Верно!

Кафка вышел из кабинета, а Данте посмотрел на так и не тронутые стаканчики с кофе...

Виктор вошёл в кабинет Стекловой с той степенью собранности, которая уже почти граничила с окаменением.

Дверь за его спиной закрылась. Замок щёлкнул мягко, но в этой тишине звук прозвучал так, будто кто-то поставил точку.

Стеклова сидела за столом. Чай в тонкой фарфоровой чашке стоял нетронутым. Фикус был переставлен с правого края стола на левый — мелочь, которую заметил бы не каждый. Но Виктор замечал такие вещи. Особенно теперь.

Портрет Рембо за её спиной смотрел всё туда же — чуть вверх, мимо мира, который успел вырасти из его песни. Его ли?

— Садитесь, Кафка, — сказала Стеклова.

Виктор сел.

Стеклова коснулась браслета.

— «Гермес», режим полной изоляции. Протокол «Тишина».

Световой контур вдоль стен погас. Браслет Виктора коротко вздрогнул и ушёл в немоту.

Стеклова не спешила начинать. Несколько секунд она просто смотрела на него — не как начальник на подчинённого, а как врач на человека, который принёс не только жалобы, но и что-то ещё. Что-то, что пока не готов назвать.

— Докладывайте, — сказала она наконец.

Виктор заговорил ровно, без нажима, почти сухо — так, как говорил на официальных разборах.

— За три дня мы установили устойчивый поведенческий паттерн исполнительницы. Её появления коррелируют не с художественной активностью районов, а с недавними зонами эмоционального провала: закрытие социальных центров, падение Эхо-индекса, отказ во льготах, смерть ребёнка в больнице, массовое снижение тарифов. Она выбирает не случайную аудиторию, а людей в момент социальной и эмоциональной уязвимости.

Стеклова слушала не перебивая.

— На данный момент, — продолжил Виктор, — у нас нет оснований считать её мошенницей. Нет подтверждённого умысла на извлечение выгоды, нет факта присвоения Эха, нет зафиксированного нарушения Кодекса в классическом виде. Но её действия можно трактовать как несанкционированное эмоциональное вмешательство. Возможно — как попытку формирования альтернативного канала доверия в обход Системы.

— Иначе говоря? — тихо уточнила Стеклова.

— Иначе говоря, — Виктор выдержал паузу, — она действует как утешитель. Или как тот, кто хочет им казаться.

Стеклова чуть наклонила голову.

— Продолжайте.

— Мы считаем, что открытое давление спугнёт её. Если привлекать инспекторов, патрули или муниципальную охрану, мы потеряем контакт. Чтобы выйти на неё, нужен другой подход: не охота, а приманка. Мы понимаем, где именно она проявляется и на какой тип сигнала реагирует. Если действовать тихо, у нас есть шанс спровоцировать новый выход на связь.

— У вас, — повторила Стеклова. — И сколько времени вам нужно?

— До полуночи.

Стеклова ничего не сказала. Только отвела взгляд в сторону окна.

Там, за стеклом, Проспект Чувств жил своей правильной жизнью. Кто-то смеялся у фонтана. Кто-то, вероятно, уже оплачивал кофе короткой искренней строкой. Всё было настолько в порядке, что от этого хотелось не радоваться, а насторожиться.

— Вы очень аккуратно рассказываете правду, Кафка, — сказала Стеклова, не глядя на него.

Виктор промолчал.

— Обычно так говорят люди, которые уже выбрали, что именно не будут произносить вслух.

— Я докладываю по делу.

— Нет, — она повернулась к нему. — Вы докладываете по той части, которую ещё можно назвать делом.

Виктор почувствовал, как у него в горле становится сухо.

— Ночью в системе были колебания, — продолжила Стеклова. — Небольшие. Такие, о которых можно не докладывать, если очень постараться считать их фоном.

Он молчал.

— Я не спрашиваю, чья это была инициатива, — сказала она. — И не спрашиваю, что именно вы пытались узнать. Если я спрошу, мне придётся услышать ответ. А если я услышу ответ, мне придётся оформить его как служебный факт.

— Нора Валерьевна…

— Нет, Кафка, — Она подняла ладонь. — Сейчас не вы объясняете. Сейчас объясняю я.

Стеклова встала из-за стола и подошла к портрету Рембо. Не коснулась его, но остановилась близко — так близко, что это уже было почти прикосновением.

— Вы знаете, чем Антиплагиат отличается от Службы сопровождения Жюри?

Виктор ничего не ответил.

— Мы задаём вопросы, — сказала Стеклова. — Даже тогда, когда ответы могут быть неприятны. Те, кто находятся рядом с Мастерами, не задают вопросов. Они просто действуют.

Она помолчала.

— В открытых реестрах это называется «службой сопровождения». Красивое слово. Очень спокойное. Милосердное. Как будто речь идёт о людях, которые помогают больным.

Виктор смотрел на неё не двигаясь.

— Вы хотите сказать, что за нами уже наблюдают?

Стеклова перевела на него взгляд.

— Пока — лишь наблюдают. Это обычная практика в сложных делах, касающихся чего-то непонятного системе... Вы с Данте пока не являетесь объектами, вы — лишь один из инструментов. А они рядом просто как... Другие инструменты, если вы не справитесь...

— Почему вы всё ещё держите это дело у себя? — спросил он.

Вопрос вырвался почти сам.

Стеклова ответила не сразу.

— Потому что, пока это дело в Антиплагиате, у него есть шанс остаться только лишь делом. А не мероприятием, — она снова села. — И потому что я сама не люблю, когда мне чего-то не договаривают сверху.

Это было почти признание. Почти.

Виктор смотрел на неё внимательно.

— Вы знаете больше, чем говорите, — сказал он.

— Как и вы, Кафка, — парировала она.

На этот раз молчание затянулось надолго.

Потом Стеклова сложила руки на столе.

— Вы уверены, что готовы продолжить работу над делом? Напомню, вы всегда можете отказаться от него. Последствия вы знаете...

Виктор сглотнул вязкую слюну и кивнул.

— Да.

— У вас будет двенадцать часов, Кафка. Больше дать не могу. В двадцать один ноль-ноль жду вас у себя. С результатами. После этого времени ваши допуски перестанут иметь значение. А ваши намерения — интересовать кого-либо.

— Если я не уложусь?