Евгений Ищенко – Инфляция чувств (страница 19)

— Покажи.

Тим достал из сумки толстую тетрадь и протянул Данте. Тот открыл.

Это были, в общем, ноты. Но рядом с пятью линейками, между ними, под ними и над ними — была разноцветная россыпь карандашных пометок. Маленькие красные палочки. Зелёные кружочки. Синие волнистые линии. Жёлтые точки. Иногда — короткие штрихи, идущие наискось через нотный стан. Это походило не на партитуру, а на карту местности, нарисованную человеком, который однажды прошёл по этой местности ночью и теперь пытается вспомнить дорогу.

Тим смотрел на него настороженно.

— Это что? — спросил Данте.

Тим покраснел.

— Я ноты плохо знаю, — сказал он торопливо, словно оправдываясь. — Меня дед учил, но мало. Я в основном играю, как помню. А чтобы не забывать, я помечаю. Красная палочка — это где надо громче. Зелёный кружочек — где звук надо отпустить не сразу, а как будто… ну… дать ему ещё чуть-чуть пожить… Жёлтая точка — где совсем легонько, как будто струну чуть-чуть тронуть. Синяя волна — это…

Он запнулся, подбирая слово.

— Это где надо чувствовать.

— Чувствовать?

— Ну, да. У меня бывает место, где надо не так нажать, а будто услышать, что нажимаешь. Я не знаю, как объяснить.

Данте кивнул. Несколько секунд он рассматривал страницу — внимательно, как преподаватель, привыкший вглядываться в чужие черновики. Аккуратные значки, разноцветный ритм. Не ноты. Не совсем ноты. Но для Тима это было точнее нот. Личный язык, на котором мальчик объяснял себе музыку до того, как музыка соглашалась стать правильной записью. Тетрадь маленького человека, который придумал свой способ помнить мелодию. Красная палочка. Зелёный кружочек. Жёлтая — где совсем легонько…

Странная, трогательная подростковая система.

— Глупо, да? — спросил Тим.

— Нет, — сказал Данте. — Не глупо.

— Они там сказали, что это не нотная запись. Что эксперты этого не разберут.

— Разберут только то, к чему привыкли, — заметил Данте.

Он закрыл тетрадь и вернул её Тиму.

— Тим. Не торопись.

— Они мне сказали принести сегодня...

— Принесёшь завтра, ничего страшного. Работы на конкурс будут приниматься ещё две недели. А завтра — это тоже сегодня, только чуть позже, — Данте посмотрел на мальчика прямо. — Если ты сейчас в спешке начнёшь всё переписывать, ты потеряешь то самое, ради чего ты вообще решил подать. Свою запинку. Свою индивидуальность.

— А если я не успею?

— Успеешь. Иди домой. Сядь спокойно. Перепиши ноты так, как требуют. Но рядом, в той же тетради, сохрани свои пометки. Принеси завтра. Время у тебя ещё есть.

Тим помолчал, глядя в свою тетрадь.

— Они всё равно скажут, что мои значки лишние.

— Скажут. Но примут. Ты будешь играть со своими пометками. А они — смотреть на ноты без них.

Тим медленно кивнул.

— Спасибо, мастер Лорка.

— Главное — не торопись.

Тим кивнул, закрыл тетрадь и вдруг спросил:

— Вы всю ночь не спали? У вас такие глаза… Будто вы стихи писали до самого рассвета.

— Можно сказать и так, — Данте не стал его разубеждать. Зачем ребёнку знать, какая тьма кроется за этой бессонницей.

— Наверное, это были очень сложные стихи, — философски заметил Тим, укладывая гитару в потёртый чехол. — Мой дед всегда говорил: настоящая песня не придумывается. Она просто прячется в тишине. И чтобы её услышать, нужно сначала убрать лишний шум.

Данте замер. Слова мальчишки, брошенные вскользь, без всякой задней мысли, ударили как разряд тока. Убрать лишний шум… Шум, который не даёт выбраться из тишины настоящим песням… Музыке Инес, колыбельной незнакомки…

Данте поднял глаза и посмотрел поверх головы Тима. У газетного киоска, метрах в пятидесяти от входа в здание Антиплагиата, стоял человек. Он читал утренний вестник на гибком уличном экране. На нём был неприметный серый плащ без знаков различия. Они уже здесь. Им не нужны ни он, ни Виктор. Им нужна она. Та, что пела колыбельную…

Данте стиснул зубы, крепче перехватил пакет с булочками и решительно зашагал к входу в Антиплагиат.

Виктор сидел за своим столом. Его китель был безупречен, но лицо выдавало крайнюю степень нервного истощения. Данте вошёл, молча поставил кофе на стол и сел напротив.

— Ты не спал, — сказал Виктор.

— Ты тоже.

Виктор сел за стол. Несколько секунд они молчали.

— Я передумал, — сказал Виктор наконец.

Данте поднял на него взгляд.

— Что именно?

— Я отдам Стекловой записку. И данные Глеба. Всё.

Данте не удивился. Он просто посмотрел на Виктора долгим, тяжёлым взглядом.

— Почему?

— Потому что мы уже слишком далеко зашли.

— Сегодня ночью ты говорил другое!

— Ночью говорили эмоции и шок! — Виктор повысил голос, но тут же осёкся и перешёл на напряжённый шёпот. — Данте, мы не можем скрывать такие факты. Это преступление. Если мы утаим запрос в ФАКТУРУ, если утаим записку — мы станем соучастниками. А если это провокация? Проверка Службы сопровождения Жюри? Я не могу так рисковать. У меня Клара. Её карьера. Я не потяну её за собой на дно.

— Ты боишься, — кивнул Данте.

— Да. И ты тоже. Просто не хочешь это признавать.

Данте молчал. Потом тихо сказал:

— Ты прав. Я боюсь. Но я боюсь не того, чего боишься ты.

— Чего же тогда?

— Я боюсь, что если мы сейчас сдадимся — мы никогда не узнаем правду. Ни про «Песню Пробуждения». Ни про Инес.

Виктор посмотрел на него.

— Данте… Ты опять начинаешь…

— Эти двое, что приходили ко мне, — оборвал его Данте. — Сразу после смерти Инес. Они искали не убийц. Они искали её ноты. Я это понял только вчера. И теперь, когда мы нашли то, что нашли… я не могу просто так взять и отдать всё Стекловой. Потому что тогда мы никогда не узнаем, была ли смерть Инес случайностью или… чем-то ещё.

— Мы не знаем, кто убил Инес! Ты просто проецируешь свою боль на это дело! — Виктор резко встал. — Стеклова — мой куратор. И сейчас я достану бумаги из сейфа и пойду к ней!

— Ты боишься за Клару, — кивнул Данте, нервно кусая губы. — Я это понимаю. Но она у тебя музыкант от бога. Не просто хороший исполнитель, она творец. И что будет, если однажды она напишет что-то своё? Что-то такое, что вызовет возмущение ФАКТУРЫ. Что ты тогда будешь делать, а? Вспомнишь про Кодекс и пойдёшь к Стекловой?!

Виктор замер.

— И ещё, — добавил Данте. — Мы не знаем, кто эта женщина. Мы не знаем, чего она хочет. Но мы знаем, что она рискнула многим, чтобы мы увидели то, что увидели. Если мы сейчас сдадимся — мы предадим не только себя. Мы предадим и её. Эти серые плащи только и ждут, что мы найдём её — или что она сама проявит себя рядом с нами! Нас используют, ты это понимаешь?

Виктор подошёл к окну. Слова друга задели его и слегка отрезвили. Следователь посмотрел на часы. До отчёта Стекловой оставалось пятнадцать минут.

— И что ты предлагаешь? — спросил он, не глядя на Данте.

— Скажи куратору только то, о чём мы договорились вчера. И попроси время, чтобы найти эту женщину. До полуночи. Если мы не разберёмся с этим делом до конца дня, можешь идти и выкладывать ей всё. Я мешать тебе не буду. А хуже, чем есть сейчас, нам уже не будет! Уволят — пойдём писать стихи вместе. Мои станут чуть хуже, твои — чуть лучше…