Евгений Ищенко – Инфляция чувств (страница 22)

Казимира Дали сидела за столом, заваленным программками и сборниками пьес. Она подняла голову, увидела Виктора с Данте — и в её глазах сразу зажёгся знакомый насмешливый огонёк.

— Та-а-ак, — протянула она, откинувшись на спинку кресла. — Десант с третьего этажа. Кафка с лицом приговорённого и Лорка с лицом сообщника. Вы заблудились или у вас ко мне дело?

— Дело, — коротко сказал Виктор.

— Какое именно? — Казимира склонила голову набок. — У меня сегодня насыщенный график. Один режиссёр требует, чтобы ФАКТУРА признала его шёпот в третьем акте отдельным эмоциональным произведением, а две его актрисы хотят его убить за интерпретацию. Или за кое-что другое, о чём мне тайно поведала костюмер...

— Методическая помощь, — сказал Виктор. — Оперативная маскировка. Сбивание подозреваемой группы со следа.

Казимира медленно подняла бровь.

— Маскировка? Кафка, ты прячешься от собственных стихов?

— Кази...

— Молчу-молчу, — она наклонилась вперёд, опершись локтями на стол. — Это по делу?

— Да.

— По тому самому, из-за которого ты третий день выглядишь как недопечённая булочка?

— Да.

— Хорошо, — она встала и одёрнула китель. — Только имей в виду: если ты впутываешь моих людей во что-то, что потом обернётся служебной проверкой, — я тебя лично загримирую в восьмидесятилетнюю прачку и выпущу на Юбилейный концерт. Согласен?

— Согласен.

— Тогда идём знакомиться со Львом. Он у нас гений. А гении — они... бывают очень сложные.

Они прошли по коридору «левой кулисы» мимо открытых дверей, из-за которых доносились обрывки записей: монологи, пение, чьи-то рыдания на повышенной громкости — кто-то репетировал или анализировал спектакль. На одной из дверей висела табличка, написанная толстым маркером от руки:

«Если меня нет, я в гримёрной. Если я в гримёрной — меня нет».

— Это его дверь, — сказала Казимира с лёгкой гордостью. — Он сам написал. Считает, что табличка отпугивает бюрократов лучше любого протокола.

Она толкнула дверь.

Гримёрная оказалась большой комнатой с тремя зеркалами в обрамлении ламп, шкафами с костюмами и длинным столом, заваленным коробками, тюбиками, париками, накладками и какими-то странными приспособлениями, назначения которых Данте не понял.

В кресле перед средним зеркалом сидел невысокий поджарый мужчина лет шестидесяти. Седая бородка клинышком, цепкий взгляд, руки, которые двигались сами по себе — он сейчас вертел между пальцами кисточку для грима, как фокусник вертит карту.

— Лев, дорогой, — сказала Казимира своим самым медовым тоном. — У меня к тебе официальная межотдельная просьба.

Лев Мейер посмотрел на неё с подозрением.

— Казимира, последний раз, когда у тебя была официальная межотдельная просьба, я три дня переделывал классический балет в стиль уличного танца, чтобы доказать суду, что плагиат можно совершить движением, а не только нотами.

— И это было прекрасно.

— Это было унизительно.

— Но эффективно, — она кивнула на Данте. — Этого мужчину нужно превратить в кого-то, кого не узна́ют при выходе из здания. Времени мало. Тонкости не нужны. Нужно, чтобы прошёл мимо камер и охраны — и не запомнился.

Лев Мейер развернулся в кресле и пристально посмотрел на Данте. Молча. Долго. Как смотрят на холст перед первым мазком.

— Поэт, — наконец произнёс он. — Глубокая посадка глаз. Худое лицо. Скулы выраженные. Подбородок узковатый. Интересная фактура — но узнаваемая. Очень узнаваемая. Кто хочет вас не узнать?

— Те, кому это не положено по протоколу, — ровно ответил Виктор.

— О, какая прекрасная формулировка, — Лев расплылся в улыбке. — Казимира, я тебя обожаю. Ты приводишь мне самых интересных клиентов. Садитесь, мастер. И ничего не бойтесь. Я никогда не делаю ничего необратимого.

— Никогда? — переспросил Данте, осторожно опускаясь в кресло.

— Почти никогда, — Лев уже доставал из шкафа какие-то банки. — Один раз сделал. Ещё до Революции. Это была та ещё история. Но к вам она отношения не имеет.

Казимира облокотилась на дверной косяк, скрестив руки.

— Лев, ты сказал, что у тебя сегодня были «творческие планы».

— Казимира, у меня всегда творческие планы. Просто иногда они отступают перед более интересными вещами, — Он повязал Данте на шею широкую тканевую накидку. — Так. Кем мы вас сегодня сделаем?

— Кем-то, кого не запомнят, — сказал Данте.

— Это слишком поэтично. Конкретнее. Мужчина — это очевидно. Возраст?

— Постарше, — Виктор подошёл ближе. — Лет на десять-пятнадцать. Чтобы не молодой, но и не старик.

— Профессия?

— Техник. Технический персонал. Из тех, кто ходит по зданиям с инструментами, и кого никто не замечает.

— Прекрасно, — Лев Мейер сразу оживился. — Это мой любимый типаж. «Человек, мимо которого вы прошли сегодня двенадцать раз и ни одного не вспомните». Это, между прочим, гораздо труднее, чем сыграть короля. Короля все запоминают.

Он начал работать. Быстро. Уверенно. Сначала какой-то крем, который слегка изменил тон кожи Данте — сделал её более сероватой, усталой. Потом — тончайшая аппликация на скулы, и они вдруг как будто опустились, утратили выраженность. Лоб стал чуть выше — Лев аккуратно сдвинул линию волос с помощью прозрачного состава и тонкой накладки.

— Не разговаривайте, — командовал он. — Не двигайте лицом. Я работаю.

Казимира с интересом наблюдала со стороны.

— Ты знаешь, Кафка, — сказала она негромко Виктору, — я ведь в первый раз вижу, как Лев работает по реальному заданию. Обычно он гримирует студентов на сценические экспертизы. И возмущается, что они все хотят быть Ромео или Гамлетом.

— А я хочу, чтобы они хоть раз захотели быть привратником в третьем акте, — буркнул Лев не отрываясь. — Привратник у Шекспира интереснее половины принцев. Не двигайтесь, мастер.

Минут через двадцать он отступил на шаг.

— Так. Подбородок ещё.

Тонкая силиконовая накладка слегка изменила линию челюсти. Потом Лев достал из ящика небольшой предмет, похожий на лепесток.

— В рот. Между щекой и десной. Не кривитесь, это стерильно! Не выплёвывайте.

Данте послушно вложил пластинку. Лицо снаружи чуть округлилось, изменив пропорции.

— И последнее — голос! — Лев протянул ему тонкую пластинку прозрачного материала. — Это под язык. Не глотать. Не жевать. Просто положить и забыть.

— Что это сделает?

— Слегка изменит резонансные характеристики вашей речи. Не сильно, но достаточно, чтобы вы перестали звучать как мастер Лорка. Говорите чуть медленнее обычного. Техники не торопятся.

Данте положил пластинку под язык. Сказал несколько слов. Голос стал глуше, чуть ниже, словно простуженный.

— Прекрасно, — кивнул Лев. — Теперь смотрите.

Данте повернулся к зеркалу.

Из зеркала на него смотрел незнакомец. Мужчина лет пятидесяти. Залысины, обвисшие щёки, усталые глаза. Лицо настолько обычное, что взгляд по нему скользил не зацепляясь. Это не было уродство или гротеск — это был просто другой человек.

— Невероятно, — тихо сказал Данте.

— Это не невероятно. Это профессионально! — Лев распахнул один из шкафов с одеждой. — Теперь костюм. Серая рабочая куртка — стандарт коммунальных служб. Свою куртку оставьте здесь, ничего с ней не случится! Широкие брюки — можете надеть их прямо поверх своих. Ботинки на толстой подошве — техники всегда долго ходят и берегут ноги. Хотя ваши тоже подойдут. И вот это.

Он протянул Данте старый, потёртый браслет.

— Реквизитный. Сигнала не даёт, но выглядит как настоящий. Мы используем такие для сценических экспертиз, когда нужно имитировать ношение биосенсора без активной связи. Если кто-то посмотрит мельком — не отличит.

Данте переоделся за ширмой. Когда он вышел, Казимира присвистнула.

— Ничего себе! Я бы тебя ни за что не узнала.