Евгений Ищенко – Инфляция чувств (страница 17)
Потом на самом маленьком мониторе, том, который показывал состояние терминала, — появилась строка:
Глеб медленно сел.
— Так не бывает, — ошарашенно прошептал он, не отводя взгляда от экрана.
— Что это значит? — спросил Виктор.
— Это значит, что нас увидели.
— И?
Глеб перевёл немигающий взгляд на следователя.
— И кто-то... пока не дал нас сдать.
На экране мигнула ещё одна строка. На этот раз без системного кода.
Она висела на экране всего три секунды. Потом исчезла.
Глеб закрыл глаза.
— Я ухожу в монастырь. Есть у нас где-нибудь монастыри без ФАКТУРЫ?
— Нет, — сказал Данте.
— Тогда просто выключите меня...
Они вернулись в кабинет Виктора около половины третьего ночи. Здание Антиплагиата казалось вымершим — только тусклый свет в коридорах да низкий, теперь уже тревожный гул серверов ФАКТУРЫ на четвёртом этаже.
Город за окнами ещё спал, окутанный тем сизым, неуютным светом, который обнажает всё, что днём скрывает солнце. Внизу по бульвару прошёл первый уборочный робот, издавая ритмичное поскрипывание. Фонари ещё горели, но их желтизна уже казалась болезненной на фоне бледнеющего неба.
На столе лежали две бумаги. Два приговора их прежнему спокойствию.
Первая — записка неизвестной женщины. Вторая — бумажный стикер, на котором Глеб торопливым почерком зафиксировал невозможное:
Виктор сидел за столом, положив ладони по обе стороны от бумаг. Данте стоял у окна, прижавшись лбом к стеклу. Город за окном казался чужим.
— Семьсот тридцать два дня, — наконец произнёс Данте. — Два года до Революции. Музыка уже была написана. И она не принадлежит ему. У нашего мира фальшивый эталон.
— Мы не можем утверждать это наверняка, — голос Виктора звучал сипло. — «Источник не установлен» может означать технический сбой. Потерю данных при переносе из старых систем...
— Виктор, хватит, — Данте резко обернулся. — Мы оба видели, как ФАКТУРА забилась в судорогах. Она знает имя. Но…
Виктор медленно поднял руку и положил ладонь на стикер, словно боялся, что тот улетит.
— ФАКТУРА не должна была это показать, — тихо сказал он.
— Но и не могла это стереть, — ответил Данте. — База Шедевров создавалась уже после Революции. Когда строили Систему, одной из первых задач было собрать и каталогизировать всё дореволюционное искусство. Миллионы произведений. Музыка, стихи, картины, книги, фильмы, спектакли, танцы. Всё, что люди создали до того, как Рембо вышел на площадь.
— Я знаю. Это есть в учебниках.
— Да. Но в учебниках не написано вот что: кто-то из тех, кто занимался каталогизацией, нашёл эту мелодию. Нашёл — и узнал её. Узнал в ней основу «Песни Пробуждения». Мелодию, от которой плакали тысячи людей на площади. Мелодию, которая стала фундаментом всей Системы Эха.
Виктор провёл ладонью по лицу.
— Если это всё правда… то «Песня Пробуждения» — это…
— Плагиат, — тихо закончил Данте. — От неё плакали тысячи людей. Она стала фундаментом всей системы Эха. По ней мерят все произведения искусства. Все чувства... А она была чужой.
Виктор поднял взгляд.
— Мы не можем отдать это Стекловой.
— Нет, — согласился Данте
— Даже если она спросит напрямую.
— Верно.
— Но мы ещё не нашли связь Песни Пробуждения с колыбельной и этой женщиной...
Данте подошёл к столу и взял в руки записку.
— Она знала, какой ответ мы найдём. Она вела нас.
— Мы не знаем зачем.
— Знаем, — возразил другу Данте. — Она хочет, чтобы мы увидели то, что скрывают.
Виктор хотел что-то сказать, но в этот момент его браслет издал короткий сигнал. Один раз. Без сообщения. И в тот же миг за дверью кто-то сухо закашлялся.
Они оба замерли.
Виктор посмотрел на браслет. Потом на дверь.
— Выключи свет, — тихо сказал он.
Данте щёлкнул выключателем. Кабинет погрузился в темноту — только голубой огонёк спящего терминала мерцал в углу.
Виктор подошёл к двери и прислушался. В коридоре было тихо. Слишком тихо.
— Мы сворачиваемся, — сказал он. — Утром я должен быть у Стекловой. У нас есть три часа. Иди домой, Данте. Переоденься. Попробуй смыть с себя эту ночь.
— Что ты ей скажешь?
Виктор замер. Его лицо казалось высеченным из серого камня.
— Скажу, что мы просчитали её психотип. Что эта женщина — социальный «утешитель». Скажу, что её появления привязаны к зонам социальной боли — закрытым центрам, больницам. Это логично, куратор это примет.
— А про остальное?
— Про остальное я буду молчать.
Данте кивнул.
— До утра, — произнёс он.
— До утра, — повторил Виктор. — Если оно ещё будет спокойным.