Евгений Иоников – Взгляд с другой стороны. Борис Рудзянко (страница 20)
В июне 1944 года он несколько раз приходил на конспиративную квартиру по ул. Берсона, 12, но, ввиду состояния здоровья, никаких заданий Ганзен ему уже не давал. В конце месяца он собрал своих агентов на последнюю явку в Минске. Рудзянко, помимо Оксаны Веремей, в их числе называет нескольких человек – некоего Павла с женой, Макарова и двух молодых девушек. Эта встреча была короткой. Ганзен объявил собравшимся, что в связи с наступлением русских они эвакуируются в Познань. Отправление было назначено на следующий день. После этого им выдали паек и отправили собираться к отъезду.
Они пошли в ресторан к Жилко (Жилко Ануфрий, агент ОКВ, содержал ресторан на Комсомольской ул. дом №18 или 20, точно Рудзянко не вспомнил), распили полученную в пайках водку. Это было грустное застолье. Пили молча, разговоров об эвакуации не вели. Потом разошлись готовиться к бегству из города.
Борис Рудзянко даже и не пытался уехать. Весь следующий день он просидел дома, полагая, что в суматохе разыскивать его не станут. Сложно судить о причинах такого решения. Его ссылки на слабое здоровье (он по-прежнему ходил при помощи палочки) не выглядят убедительными – вряд ли это могло воспрепятствовать выезду в Познань.
Позже это свое решение он объяснял «нежеланием блуждать на чужбине», давалось оно ему непросто, но, с его слов, он решил умирать на Родине285. «Не поехал я потому, что не хотел дальше продолжать свою предательскую деятельность. События показали мою ошибку. И я не желал ее повторять и укрылся от отправки»286. Оставаясь, он, тем не менее, не рассчитывал попасть под арест, а, вероятно, предполагал и на этот раз приспособиться и выжить в новых условиях. С приходом Красной Армии Рудзянко попытался легализоваться. Как это видно по записям в Учетно-послужной картотеке (хранится в ЦА МО РФ), 30 июня 1943 года его признали пропавшим без вести (приказ №06270 по Западному фронту). Позже, уже после освобождения Минска в документ была внесена дополнительная надпись (со ссылкой на Кагановичский райвоенкомат Минска) о нахождении Бориса Рудзянко в плену с 28 июня 1941 до 1 июля 1942 года.
О его предательстве и вербовке в ту пору известно не было, худшее, в чем его могли обвинить, это торговля сахарином вместо борьбы с врагом. Но, как это было показано выше, на лето 1942 года приходится начало его деятельности в подполье, в это время у него установились связи с партизанским отрядом имени Сталина и появилась репутация преданного борца с оккупантами. Как засвидетельствовал на состоявшемся 7 сентября 1959 года заседании Бюро ЦК компартии Белоруссии старший оперуполномоченный технического отдела КГБ при СМ БССР подполковник Бровкин, «… партизаны дали Рудзянко такую характеристику, когда встал вопрос о его аресте, что мы были немножко озадачены, не попадет ли нам за такую фигуру»287.
Он был арестован в сентябре 1944 года. Решающую роль в этом, вероятно, сыграл Блажнов – так, по крайней мере, поведал в 1968 году сам Иван Никитович в интервью авторам повести о «Неизвестной» Льву Аркадьеву и Аде Дихтярь.
Блажнов оставался едва ли не единственным выжившим участником событий той осени 1941 года (после малоинформированных соседок Ольги Щербацевич и самого Рудзянко, разумеется) и, вероятно, одним из немногих, кто имел основания подозревать его в предательстве. Находясь в партизанском отряде, он слышал, что Борис Рудзянко остался цел и невредим в тех событиях, открыто под своей фамилией проживал в оккупированном городе, причем с материальной точки зрения проживал весьма неплохо. При этом, вывезенный подпольщиками гетто в декабре 1941 года к партизанам, Иван Блажнов не мог достоверно знать о сотрудничестве Рудзянко с немецкими спецслужбами – единственное, в чем он мог того подозревать, это в предательстве группы Ольги Щербацевич.
Блажнов И. Н. Мест. Драчково, 1967 г. Кадр документального фильма «Казнен в сорок первом»
После освобождения Минска Рудзянко начал активно разыскивать его, бывшего комиссара партизанской бригады «Белорусь». С какой целью – остается только догадываться. Выше мы упоминали, что Рудзянко подозревал Блажнова в вербовке (видел его со спины в преддопросной комнате вместе с Зориным, Истоминым и Гребенниковым)288. Это противоречило истории со спасением у Маркевич за вешалкой. На последних страницах своих показаний Рудзянко еще раз упоминает об этом своем предположении: «По моим подозрениям необходимо проверить принадлежность к агентуре… Блажнова (имя не знаю) … в прошлом старший политрук, работник политотдела штаба 5 СК… После освобождения Минска он был секретарем Кагановичского райкома партии»289.
Последний раз он интересовался Блажновым в сентябре 1944 года, прочитав в газете «Советская Белоруссия» сообщение о награждении того орденом Красной Звезды290.
Встретив вскоре после этого на улице у здания Кагановичского райкома партии жену одного из партизан бригады, Рудзянко начал расспрашивать ее о нем, но женщина, заподозрив неладное, не стала отвечать, хотя и работала с Блажновым в одном здании. Расставшись с Рудзянко, она тотчас же отправилась в кабинет к секретарю райкома. Чуть позже в тот же кабинет вошел следователь НКГБ, Блажнов поведал ему о подозрениях в адрес Рудзянко, и вскоре тот был арестован291.
В итоге он был осужден и приговорен к семилетнему сроку за совершенное в 1941 году предательство группы Ольги Щербацевич.
Возможно, в некотором отношении такой исход его даже устраивал. Существовавшие в ту пору юридические нормы разовое предательство, пускай даже получившее общественный резонанс, оценивало в пять, семь или десять лет лагерей. Измена Родине каралась жестче. А о его сотрудничестве с немецкими спецслужбами на допросах в 1944 году речи не велось, Блажнов об этом явно не знал, следствие подобного рода информацией также не располагало. Сам же Рудзянко, разумеется, скрывал эту часть своей деятельности в оккупированном Минске. Как он потом пояснял – струсил, боялся строгости наказания292. Это открылось много позже, уже в 1950 году.
Подробности его нового разоблачения не известны. Абверовские архивы отправились вслед за сотрудниками в Познань, позже – в Германию. Создатели документального фильма «Предатели. Дело лейтенанта Рудзянко», правда, утверждают, что в процессе разработки советскими спецслужбами Акселя Христенсен—Хансена (Ганзена) были обнаружены документы, подтверждавшие вербовку Бориса Рудзянко и его сотрудничество с немецкими спецслужбами293. Увы, авторы датируют произошедшее (ошибочно?) 1951 годом, тогда как первые его допросы по вновь открывшимся обстоятельствам состоялись в 1950 – на шестой год его нахождения в заключении294.
На допросах 1950 – 1951 г.г. он вполне отдавал себе отчет, что наступил тот момент, когда ему придется отвечать за содеянное. Это его пугало, Рудзянко выстраивал систему оправданий, при этом, похоже, вынужден был оставаться в определенных рамках правдивости. Он понимал, что его показания вполне могли быть подтверждены или опровергнуты имевшимися к тому времени у следствия показаниями официальных лиц и документами ОКВ, партизанской бригады имени Сталина и участников подпольного и партизанского движения. Поэтому, с его слов, он говорил правду295. (Явные попытки фальсификации, на наш взгляд, проявляются, скорее, в замалчивании отдельных фактов его сотрудничества с абвером – как это было показано выше, он даже не упоминает о попытке восстания военнопленных в минских 4 января 1942 года и о своем участии в его подавлении).
Он пытался убедить следствие в том, что нанесенный его деятельностью вред подполью окупается той работой, которую он проделал в пользу партизан. «Я сдавал немцу людей, которые здесь болтались в Минске и абсолютно никакой пользы не приносили партизанскому движению»296, – так рисует характер своего сотрудничества с абвером Борис Рудзянко. Повторим, что его Показания датированы 1950-м годом, когда отношение к Минскому подполью продолжало оставаться весьма неоднозначным – как полагают многие современные историки, еще с 1942 года с подачи Цанавы и Пономаренко Минский подпольный комитет считался подставным, созданным немецкими спецслужбами для выявления патриотически настроенной активной части горожан. Рудзянко явно знал о таком отношении вернувшегося в Минск с Красной Армией партийного, военного и чекистского руководства БССР, и, похоже, пытался на этом сыграть.
Борис Рудзянко, 1950 г. Кадр документального
фильма «Казнен в сорок первом»
«Я считаю весь Минский подпольный комитет лжепартизанским. Настоящие комитеты создавались на базах партизанских бригад и отрядов и оттуда руководили партизанским движением всего прилегающего района… В своей практической деятельности в ОКВ я ни одного настоящего, действующего партизана не продал и всячески старался помочь ему уйти в отряд», – утверждал в этой связи он в своих показаниях.
Переход на сторону врага скрывать к тому времени было уже бессмысленно, но указать на причины такого поступка его, вероятно, настоятельно попросили. Рудзянко объясняет предательство собственной слабостью («… трусость моя не дала мне возможности стать на более верный путь и поэтому я очутился в руках немецкой контрразведки»), но пытается при этом некоторым образом приуменьшить последствия измены: «… ни одного арестованного при отправке, ни в городе, ни на маршруте». Скрыть такое было бы невозможно ни в коем случае.