Евгений Ильичев – Триггерная точка (страница 5)

– Это очень и очень печально, герр Диммар. Но я думаю, крохи – это то, с чего мы начнем возвращать себе былое величие.

Судя по тому, как сверкнули глаза директора, эта довольно двусмысленная фраза молодой немки обласкала ему и слух, и душу. Естественно, Эльма имела в виду музейное достояние немецкого народа и ничего более. Но сказано это было с чувством и с вызовом. В словах Эльмы Коликов ощутил нотки реваншизма. Ощутил их и директор музея. Судя по всему, он, как и миллионы немцев по всей Германии (чего таить?) чувствовали тогда эти нотки. Их общество, обреченное на принудительное раскаяние, раскололось на две неравные части. Одни искренне сожалели о преступлениях, совершенных вермахтом и нацистами. Открыто признавали свое поражение и брали на себя вину перед всем цивилизованным миром, были согласны на репарации и вообще довольно искренне посыпали голову пеплом. Но таких было меньшинство. Другие же делали лишь то, чего ждал от них остальной цивилизованный мир. Они, конечно, были против войны и признавали себя ее зачинщиками. Но, ко всему прочему, они первыми (и, как правило, громче всех) кричали на каждом углу, что пострадали от нацизма чуть ли не сильнее остальных народов Европы и Азии.

«Первым народом, – говорили они, – который был покорен Гитлером, был немецкий народ».

Их дети, то есть первое послевоенное поколение, имели на вооружении уже новую формулировку: «Во всем виноваты нацисты! Но не каждый немец – нацист. Конкретно мы никого не убивали, не пытали и не бомбили и отвечать за грехи отцов не собираемся».

Они отвечали. Долго отвечали. Отвечали и их дети. И внуки. Но с каждым новым поколением эта общая коллективная ответственность за самую кровавую войну в истории человечества слабела. С каждым выплаченным долларом в виде репараций они снимали с себя все больше и больше ответственности. А потом настал день, когда мир забыл. Вернее, даже не забыл, а аккуратно подправил историю и предпочел не замечать ее неудобных моментов. Волновались из-за этого обстоятельства только русские и евреи. Евреи, потому что прекратился источник репараций и сочувствия, а русские, потому что по всему миру начали беспощадно топтать их Великую Победу.

Коликов не знал, что на самом деле по этому вопросу думает Эльма. По сути, она не сказала этому напыщенному индюку ничего особенного. Каждый воспринял ее слова так, как хотел воспринять. Вопрос был в том, намеренно ли она это сделала. Если да, то она умна и умеет манипулировать людьми, знает подход к каждому. Там – посмеялись, тут – стрельнули глазками, здесь – пирог похвалили, а с начальством мы затронем чувство национальной гордости. Поведение, достойное шпионки.

Герр Диммар одобрительно кивнул и вынул из внутреннего ящика стола какие-то бумаги.

– Вот списки уцелевших экспонатов, среди них много папирусов. Мне нужно, чтобы вы провели их ревизию и оценку с учетом рыночной стоимости.

Девушка протянула руку и взяла бумаги.

– Что-то еще, герр Диммар?

– Нет, Эльма. Вы свободны.

– Могу я уточнить, к какому дню вам нужен отчет по Египту?

– Думаю, – закатил глаза директор, – у вас есть около недели. Сегодня до конца дня просмотрите эти бумаги и подготовьте предварительный оценочный лист. А завтра приступайте к работе. Начните с наиболее ценных экземпляров.

– Слушаюсь.

Девушка вернулась в свой кабинет и заперла дверь.

«А это уже странно», – подумал Коликов, глядя, как Эльма быстрыми четкими движениями раскладывает бумаги по стопочкам.

За весь день она ни разу не запирала дверь кабинета. Да и не от кого было. Во всем здании музея было от силы десять человек персонала плюс охранник. Чего же ей теперь приспичило?

Пока Коликов думал, девушка уже успела разложить все бумаги согласно какой-то только ей одной понятной системе. Затем из своей сумочки Эльма достала обычную с виду лампочку, выкрутила из плафона, висящего над ее рабочим столом, старую, вполне рабочую, и вместо нее вкрутила новую. Коликов внимательно следил за ее действиями, но пока не понимал их смысла. Девушка тем временем принялась внимательно разглядывать бумаги, переданные ей директором. Она брала каждый лист отдельно, подносила его к лампе и пристально вглядывалась в сухие цифры, отпечатанные машинописным текстом. Коликов начинал понимать, что происходит. Вероятно, девушка пыталась найти шифровку или послание, которое должно было быть напечатано или написано особыми чернилами, обнаружить которые можно было лишь в свете специальной лампы. Лист за листом перебирала она документы. Добравшись до последней страницы, тихонько выругалась. Затем еще дважды просмотрела документы, но, судя по тому, как разочарованно она бросила бумаги на стол и принялась выкручивать особую лампу, шифровку она так и не нашла.

«Значит, все-таки шпионка», – подумал Коликов.

Оставалось понять, на кого работала эта миловидная фройляйн, что именно она должна была получить и от кого. Видимо, не зря компьютер выдал именно ее имя. Интересно, чем она теперь займется? Рабочий день между тем, по всей видимости, уже завершался. Коликов ожидал, что Эльма, не получив секретного послания, займет вечер тем, чем и планировала, – пойдет на свидание.

Находиться в теле объекта так долго и не принимать никакого участия в его жизни было довольно мучительно. Все равно что смотреть кино и не иметь возможности выйти из кинозала или перемотать пленку на нужный момент. Даже нос не почесать. Несмотря на то, что никакого тела у Коликова сейчас номинально не было, обмануть мозг было довольно сложно. Хотелось встать, пройтись по комнате, размять затекшие мышцы. Коликов мог перехватить управление телом Эльмы, но понимал, что в таком случае ему придется распутывать клубок шпионской игры самому, а информации по-прежнему было крайне мало. Нужно было выжидать, набраться терпения и следить за ситуацией в качестве стороннего наблюдателя.

Вопреки ожиданиям Коликова, Эльма явно не собиралась домой. Она вновь разложила документы на столе, теперь уже без какой-либо системы. Десяток листов лежали у нее перед глазами, и девушка методично просматривала каждый. Время от времени она брала в руки один из листов, подносила к глазам, просматривала содержимое. Не найдя ничего, откладывала листок в сторону и брала новый. Просмотрев каждый, она вновь разложила все листы перед собой. В самих бумагах Коликов не обнаружил ничего подозрительного. То были списки поступивших в распоряжение музея экспонатов. С немецкой педантичностью пронумерованные, разбитые на категории и классы. Напротив каждого значились цифры, отображающие дату их обретения. Также в них была информация о том, откуда прибыл тот или иной экспонат: города, названия музеев и фамилии тех, кто отправлял посылки.

Вдруг внимание девушки привлек один из листов. Дата – май шестьдесят второго. Город Берн, Швейцария. Девушка просмотрела все остальные листы и поняла, что из Берна больше ничего не отправляли. Она вдруг встрепенулась, что-то явно насторожило ее. Сложила все бумаги, за исключением заинтересовавшего ее листа, в стопку и вышла из кабинета. По лестнице, ведущей в хранилище, девушка почти бежала.

– Фрау Гретта! – крикнула она на ходу. – Подождите, не закрывайте хранилище!

Чопорная сослуживица Эльмы удивленно уставилась на девушку, ключ в ее руках замер в замочной скважине.

– Эльма, дорогая, что случилось?

– Срочное задание директора, – Эльма развела руки в стороны, изобразив жест безысходности. – Герр Диммар велел разобраться с новым поступлением как можно раньше. Я засиделась у себя, разбирая эти завалы, и не уследила за временем. Как же хорошо, что я застала вас!

– Разве это не подождет до завтра? – удивилась служащая архива.

Эльма огляделась, словно их мог кто-то подслушать, и заговорщическим тоном прошептала:

– На самом деле он дал мне это поручение еще днем, но ко мне зашел Петер, и я… – она замялась и, как показалось Коликову, даже смогла вогнать себя в краску. Во всяком случае, он почувствовал, как девушка напрягла мышцы пресса. При этом движении кровь сильно бьет в голову, а лицо действительно краснеет. Жест непримечательный, но внимательный наблюдатель решит, что собеседник застеснялся. Таким маленьким хитростям учили в разведшколах. Фрау Гретта заметила смущение девушки, так и не уловив нотки фальши, и лукаво улыбнулась:

– Эх, Эльма, где мои семнадцать лет? – задумчиво сказала она и открыла хранилище. – Покажите ваш список.

Девушка протянула листок. Служащая архива внимательно его изучила и облегченно выдохнула:

– Так это же небольшая стопка папирусов. Кстати, они в довольно сносном состоянии.

Фрау отошла, затерявшись среди стеллажей, но уже через минуту вернулась:

– Вот то, что вы ищете, Эльма. Можете взять до завтра. Как закончите, заприте у себя в сейфе. На самом деле они стоят копейки, но мало ли… В любом случае, не понимаю, к чему такая срочность.

– Я очень дорожу своей работой, фрау, – Эльма бессовестно врала. Мастерски. Коликов мысленно аплодировал ей. Никакого Петера в ее кабинете сегодня не было, да и работа эта копеечная нужна была девушке постольку-поскольку. Вероятнее всего, должность в музее для нее была лишь прикрытием.

– Похвально, – одобрительно кивнула женщина. – В наше время такая безалаберная молодежь… Им бы поучиться вашему рвению к работе – глядишь, и не творилось бы вокруг столько абсурда.