Евгений Гущин – Луна светит, сова кричит. Рассказы (страница 18)
Иван Сергеевич скосил глаза к подножью кедра. Лыжи, прислоненные к стволу, были хорошо освещены, каждое волоконце золотисто высветливалось, и ворсинки обивки металлически поблескивали.
Егерь вздохнул и отвел глаза. «Стойте теперь. Хозяину вы без надобности. Найдет кто — добром помянет», — подумал Корчной про лыжи, и нехорошая зависть шевельнулась к их будущему владельцу.
Лыжи эти он сам делал. К ним старый охотник особое желание приложил. Долго и истово подбирал дерево. И все-то ему не по душе было. То древесина с сучком попадалась, на удар опасная, то линии слоев или цвет не вышли.
Однако нашел подходящее дерево. Оно показалось зрелым и надежным. Из него егерь и начал выстругивать лыжи. Вареным маслом их пропитывал после распарки. Сушил своим способом под утренним нежарким солнцем. А как формой и крепостью готовы стали, окамсил оленьей шкурой ворсом назад.
Летом начал делать лыжи и только глубокой осенью кончил. Подгадал как раз к первоснежью.
Зато лыжи вышли всем на любованье. Выгнутые по-лебединому плавно. На ногах почти не чувствуются, до того легки. Оленьи ворсинки полые, трубчатые. Снег к ним не примерзает. Идешь в гору — шерсть топорщится, не дает лыжам назад скользить. А с горы гладко и ходко бегут, пружиня на неровностях. Было у них и особое качество, которое для охотника главнее всего, — неслышность скольжения.
На простых лыжах охотник в сильные морозы с трудом зверя берет. Звенят, шуршат лыжи на снегу. Далеко их слышно. Зверь и обегает охотника. А эти — бесшумны. К самому осторожному зайцу можно подойти на убойную близость.
Многие охотники из города, наезжавшие к егерю в субботу погонять лис и зайцев, зарились на лыжи. Деньги предлагали хорошие. Вечером соберутся, бывало, за столом у Корчного, выпьют и давай просить: продай да продай. Старались стакан егеря пополнее налить, авось под пьяную руку кого и осчастливит. И если не продаст, то даст поохотиться.
Сергеевич пил много, но ума не терял и только усмехался неприступно.
Был среди них Эдик, маленький, быстроглазый человек. Вспыльчивый и хвастливый. Работал он на какой-то базе, где, как он говорил, все можно достать.
Однажды Эдик, распалившись, выложил из кармана на стол все деньги, и даже мелочь вытряхнул вместе с табачными крошками.
— Не уйду, пока не уступишь, — сказал он с пьяным упрямством.
Егерь усмехнулся и разлил водку в стаканы.
— Не уламывай, я ведь не девка.
Эдик молча отстегнул дорогой охотничий нож в перламутровых ножнах и бросил на деньги.
Иван Сергеевич слегка побледнел, резко глянул на жену, застывшую возле стола со сковородкой в руках, и сказал трезвым голосом:
— Ну, вот что, парень, забери деньги назад. Не надрывай сердце. Ты молодой, у тебя много еще всякого добра будет. И ружья будут, и лыжи. А мне в них утешение на старость.
— Ладно, Эдик, — стали уговаривать охотники. — Кончай это дело. Давай лучше выпьем, — и совали ему в руку стакан. Боялись, что выйдет ссора и охота сорвется.
Эдик слабо отталкивал стакан. Он понял, что перегнул, и теперь думал, как выйти из неловкого положения. В конце концов решил притвориться совсем пьяным. Выпил водку из своего стакана, сел, положив голову на стол.
— Слышь, Эдька, — сказал егерь. — Ну, а ежели я бы продал тебе лыжи, что бы ты с ними делал? На работу бы ездил, что ли?
Эдик поднял голову.
— На стенку бы повесил, — сказал он, раскачиваясь на стуле. — Над кроватью. К ружью. Чтобы ан… ансамбль был.
— Лыжи-то на стенку? — удивился егерь. — Дурость какая-то. Ты уж лучше шкуру повесь медвежью. Заместо ковра будет.
Эдик, соображая что-то, поглядел на охотников. Те не смеялись и тоже задумались.
— А ведь идея, — крикнул Эдик. — Даешь шкуру?
— Какой ты быстрый… даешь… — покачал головой Корчной. — Шкура денег стоит…
— Сколько? — вскочил Эдик и полез рукой в карман, в котором денег не было, они лежали на столе рядом с колбасными шкурками.
— По стоимости. Тридцать рублей.
— Беру, — загорелись глаза у Эдика. Он поймал руку егеря и долго тряс ее.
— Будет суетиться, — отмахивался Корчной. — Раз сказал, значит договорились. Будет тебе шкура. Есть у меня на примете одна берлога. Мишка там подходящий. На днях наведаюсь.
Охотники раскрыли рты, не мигая уставились на егеря.
— Возьми меня, — попросил Эдик осторожно.
— Куда тебе, — оглядев тщедушную фигуру Эдика, засмеялся Корчной. — Еще заломает, отвечай потом. А не заломает, так промысел нарушишь. Я ведь не для забавы медвежатничаю. — Глаза затеплились, просветлел лицом. — За месячишко двух-трех возьму, вот и с деньгами…
— Нет, я серьезно, — наседал Эдик. — Возьми на медведя. Пусть цена та же. Мне хрен с ней, с ценой. Поглядеть охота, как все это.
— Отстань, не зуди, — хмурился егерь. Он не любил, когда его перебивали. — Ты для этого дела неподходящий. Мешать будешь…
— Не помешаю, Сергеич, с фотоаппаратом пойду. Засниму, как ты все будешь делать. Тебе же память останется.
— Карточки сделаешь? — быстро спросил Корчной.
— Сделаю, — преданно заглядывал в глаза Эдик. Сколько хочешь!
— Это другой оборот. Подумаю. Может, и возьму. Ты только того… лишнее белье захвати, — добродушно засмеялся егерь.
— За это дело надо выпить, — загалдели охотники.
Эдик кинулся к рюкзаку, вытащил бутылку заграничного коньяку, поставил на стол.
— Где достал? — спросил Иван Сергеевич, рассматривая цветастую этикетку.
— Понимать надо, — подмигнул Эдик с чувством превосходства.
— Ну и пронырливый же черт, — завидовали охотники.
Выпили. Зашумели. Заговорили. А что говорили, и не понять. Жена поманила Ивана Сергеевича на кухню. Он вышел из-за стола, покачиваясь.
— Ты бы продал лыжи-то, — зашептала она.
— Не лезь, мать, в эти дела, — оборвал муж, пытаясь уйти. Но она цепко ухватила за рукав:
— Об семье не думаешь, богач выискался. Неужто себе еще не сделаешь… Благо, деревьев полон лес… Продай, шут с ними.
— Нет, мать, — сказал тихо, со значеньем в голосе егерь. — Таких я больше не сделаю. Вот этим местом чую, — ткнул себя пальцем в грудь. — Я на них весь выложился… Как ты на Аленку…
И жена только вздохнула. Поглядела на мужа и вдруг поняла, что он и впрямь стар.
…Тихо кругом. На верхушку пихты села сорока. Пугливая птица, недоверчивая. Косит на лежащих в снегу человека и зверя блестящим быстрым глазом. Мостится на острие, готовая сорваться и улететь от малейшего движения внизу.
«Меня боится, — подумал тоскливо егерь, — а бояться уж нечего. Вот раньше — да. Не пожалел бы патрона для проверки верности глаза и рук. Большая сноровка нужна изловить сороку на мушку». Он хотел шевельнуться, чтобы спугнуть птицу, да передумал. «Пускай хоть одно живое существо будет поблизости. Эдька-то удрал, сукин сын, — подумал незлобно. — Не заблудился бы только. А то со страху упорет в другую сторону, пропадет». И стал припоминать, как это получилось. Сначала все шло по продуманному много лет назад и проверенному годами порядку. Не доходя берлоги, егерь сел отдохнуть. Запыхавшийся Эдька повалился в снег и тяжело дышал.
Иван Сергеевич усмешливо поглядел на него:
— Сколько тебе лет?
— Тридцать, — выдохнул тот.
— А мне, почитай, шесть десятков скоро. А видишь, какой я крепкий. Супротив тебя. Почему? Потому что на приволье живу. Еда у меня природная, здоровая. Вы, городские, чуть какая хворь, разные таблетки да капли принимаете. А вот я такие травы знаю, получше ваших лекарств на ноги ставят. Настои варю из маральего корня, из золотого корня. Чай пью бадановый. Он усталость снимает. Да чего там говорить… Меня с городским мужиком равнять нечего. Ты вон пяток километров прошел и язык набок, а мне хоть бы что… Я здоровше. Дух во мне лесной, крепкий…
Эдик шумно втягивал открытым ртом иглистый, морозный воздух. Лицо было красным, ноздреватым, от него струился пар. Он ничего не сказал на слова егеря. Да и не ждал егерь ответа.
Он говорил это не столько для Эдика, сколько для себя. Настраивался на охоту. Припомнил последнего медведя, взятого полмесяца назад. Тогда ловко вышло. Возни со зверем не было долгой. «Видать, я еще не такой старый», — убеждал себя Иван Сергеевич, чувствуя в теле молодую легкость. Уверял себя, что и этого медведя завалит и других, спящих пока по берлогам, но которым судьба загодя предопределила стать добычей егеря Корчного.
— Ну, ладно, — раздумчиво сказал егерь, поднимаясь со ствола поваленного дерева и отряхивая шубу от снега. — Пошли дальше, — кивнул Эдику. — Только не шуми, берлога близко. Готовь аппарат-то.
— Конечно, конечно, — засуетился Эдик, вытаскивая из-за пазухи аппарат. Он открыл кожух и поглядел на помутневший объектив. Маленький, в высокой шапке без ушей, коротком пальто с шалевым воротником и в егерских валенках, он странно выглядел в лесной глуши. Глаза его напряженно бегали по сторонам, подолгу задерживаясь на корнях вывороченных деревьев.
Егерь пошел первым, осторожно передвигая лыжи. Лес становился гуще, и приходилось обходить буреломы.
— Теперь близко, — шепнул Корчной, оборотись и приложив палец к губам.
Корчной остановился возле небольшого снежного возвышения на полянке. Из отдушины возле черного задранного вверх корневища упавшей ели слабо курился пар. Огляделся. Эдик стоял шагах в тридцати возле дерева, держа в руках ружье. Фотоаппарат болтался на груди нераскрытым. «Как бы в меня не стрельнул с перепугу», — мельком подумал Иван Сергеевич и тут же забыл про напарника.