Евгений Гущин – Луна светит, сова кричит. Рассказы (страница 19)

Глубоко вздохнул, выпрямился на мгновенье. И вдруг, взволновавшись и решившись разом, опустил длинную палку в податливый рыхлый снег рядом с отдушиной.

Препятствия палка не встретила, и Иван Сергеевич, немного подержав ее на весу, сильно пустил в пустоту, чтобы она заостренным железным наконечником кольнула спящего медведя.

Быстро отошел, сорвал с плеча ружье, прислушался. Под ногами глухо, как сквозь вату, заревел ужаленный зверь. Много раз слышал егерь медвежин рев, а все не мог привыкнуть. Почувствовал, как зашевелились волосы под шапкой. Рев становился громче. Медведь, видно, пытался избавиться от причинившего зло предмета, но не мог и стал, разъярившись, выбираться наружу.

Медвежья голова показалась мгновенно, обвалив снежную крышу. Иван Сергеевич не ожидал, что зверь так скоро выскочит. И, торопливо отпрыгнув в сторону, споткнулся о таившийся в снегу крученый корень. Падая, услышал хруст и резкую боль ниже колена.

Он ругнулся отчаянно, понимая гибельность своего положения. Судорожно рванулся на колени, оттягивая на взвод забитые снегом курки и надеясь уже только на охотничье везение.

Медведь сначала не замечал человека. Щурил глаза, отвыкшие от дневной яркости. Принюхивался к морозному воздуху и потревоженно рычал, раскачивая лобастую голову. Грязно-бурая слежавшаяся шерсть на впалых боках свивала клочьями. С желтых клыков тянулась слюна. Услышав щелчки, зверь напружинился. Шерсть на загривке поднялась.

Холод обжег сердце егеря. И когда зверь завис над ним, выстрелил тяжелым самодельным жаканом. Приклад отдал в плечо. Выстрел прогремел глухо. Деревья приняли звук мягкими ветвями и потушили его.

Медведь надрывисто ревел, царапая себе голову когтями. Охотник опытно понял: в пасть не попал, как целил, а повредил голову, и не опасно. Пуля вскользь прошла. И Иван Сергеевич ударил из другого ствола, после чего боль и тяжесть отняли сознанье.

Все это егерь вспомнил неторопливо и равнодушно, думая о себе, как о постороннем человеке. Еще раньше в темном уголке души нет-нет, да и ворочалась мыслишка, что однажды подведет его судьба. Но в молодости не боялся сомнений. Уверенность и надежда на точный глаз, ловкие руки брали верх над сомнениями. Теперь же тело расслабло от прожитых годов, и предчувствие часто пугало охотника. Завалив медведя, облегченно вздыхал: «Не этот». Старался не думать, что однажды встретит и «своего» медведя. И вот встретил. Но страха почему-то нет. Наоборот, непонятное успокоение. Лежит Иван Сергеевич на снегу, перебирает прожитое, как вещи в старом сундуке перед дальней дорогой…

Вчера вечером, уложив охотников спать на кухне, себе постелил в горнице, с расчетом на сына. Долго ворочался, ожидая, когда Егор вернется со смены. Но так и не дождался, заснул. Проснулся от прикосновения горячего плеча.

— Ты? — спросил отец.

Егор лег рядом. В темноте мигал красноватый огонек сигареты. Отец заворочался, закряхтел, показывая, что не спит. Но сын молча затягивался сигаретой, и тогда огонек слабо освещал его узкое, напряженно сосредоточенное лицо.

— Там на столе тебе оставили… в бутылке, — подал голос отец.

— Настроения нету.

— Что так, или на работе неладно?

— На работе нормально.

Отец глубоко вздохнул, повернул лицо к сыну:

— Дай-ка закурить… Сон не идет…

Егор, не вставая, нащупал у изголовья сигареты и спички. Нашел в темноте отцовскую руку, подал.

Тот долго чиркал спичками. Спички ломались, и отец вполголоса чертыхался. Наконец, прикурил, закашлялся.

— Батя… — негромко сказал Егор. — Ты завтра куда собираешься?

— Да так, с мужиками зайчишек погонять. Размяться надо, — небрежно сказал Иван Сергеевич. — А что?

— Да ничего. В патронташе у тебя одни жаканы. Заяц, видать, крупный пошел.

— Уж и патронташ вышарил, черт глазастый.

— Два патронташа-то. Напарника берешь?

— Эдька попросился. Тридцатку за шкуру дает и хочет посмотреть, как все это… Пускай прогуляется, бельишко-то подмочит, — рассмеялся отец по-стариковски.

— Опять, значит, за свое?

— Последний разок схожу, сынок…

— Сколько этих последних разков было?

Отец отвернулся и долго молчал, мерцая сигаретой. Вздыхал и курил, глядя в темный потолок.

— За тебя же опасаюсь, — сказал Егор, — годы у тебя… Рискованно.

— Эх, милый… — усмехнулся горько отец. — Рискованно… Ежели жить без риску, то и жизнь такая не нужна.

— Риск бывает, который оправданный, а который и нет.

— Научились вы рассуждать… Грамотные стали… Мы так не рассуждали… Тебе хорошо. Утром поднялся — и к своему трактору. Занятие есть. А мне в кухне толочься или на печи сидеть?

— Ну зачем на печи… Можно найти занятие.

— Нету мне другого занятия, кроме леса.

Егор положил руку на плечо отца. Рука сына была горяча даже через рубаху. Отец хотел стряхнуть сыновнюю руку, но не стал: старость теплоту ценит.

— Ружьишко мое спрятал? — глухо спросил отец.

— Спрятал.

Отец уткнулся лицом в подушку.

— Для твоей же пользы, — Егор погладил жесткие отцовы волосы.

— Собачья жизнь, — всхлипнул отец.

— Тише, мать разбудишь.

— Эх, Егор, Егор, кого ты бережешь… Ружье спрятал, а я с ножом уйду. Потому как я охотник. Я в лесу себя человеком чувствую. Лесной я человек. Родился в лесу, вырос в лесу и помереть в лесу суждено. От судьбы не убережешься… Ладно… скажи, где ружьишко. В последний раз схожу. Прощусь с лесом-то, а то прихворну, и сходить не придется.

— Послезавтра вместе сходим. Я смену сдам, — сказал Егор.

— Ладно, — согласился отец. — А я пока берлогу разведаю. Не сомневайся, трогать не буду.

— На сеновале ружье. Только смотри…

— Не, Егорушка, не трону…

…Похолодало. Сорока давно улетела по своим надобностям, и окружающее поскучнело. Лежит Иван Сергеевич, вспоминает прошлые годы. Ругал он раньше свою жизнь по всякому поводу. И никудышней она казалась, и беспросветной. А начал по годам перебирать — не такой уж плохой оказалась. Были радости, да не умел их замечать.

Промышлять зверя начал с детства. В тайгу вместе с братом Серегой ходил. Ружье одно на двоих было. По-переменке охотились. Однажды лесничий захватил их в казенном владении. Братья с мужиком сладили. Винтовку отняли, разрядили и отдали пустую, чтоб не выстрелил от злости. Как-то приходят домой из лесу, а там — лесник. Сидит за столом. Чай с отцом пьет. Молчат оба. Поглядел лесник на братьев мельком:

— А что, Сергей, твои это парни-то? — спросил ровным голосом.

— Мои, а чего?

— Да, паря, да… — только и ответил тот.

После отец позвал сыновей: «Что натворили?»

Рассказали все чистосердечно. Улыбнулся. «Справными мужиками растете».

Воевал удачливо. Ни одна пуля не тронула. Сколько в разведку ходил, всегда с «языком» возвращался. Зверя умел выслеживать, а человека — проще. Полковник перед строем повесил ему солдатский орден на грудь.

— Откуда родом, Корчной?

— С Алтая, товарищ полковник!

Полковник еще что-то спрашивал. Корчной отвечал как положено. Был он молодой, крепкий. Гимнастерка сидела ладно. Полковнику понравился бравый вид солдата. Он растрогался и поцеловал Корчного.

Аленка ходить учится. Совсем беспомощная, падает отцу в колени. Нутро его заливается радостью и нежностью.

Вот ведь какая ненасытная жизнь. Вволю пожил, а кончать жизнь не хочется…

Солнце уже склонялось вниз, отсветив без передыху положенное. Скоро мороз навалится, запеленает теплом зыбким, обманчивым. Проторит памяти тропку в детство, высветлит глаза безмятежностью.

Небо над головой еще светлое. Бьются в ветвях живые нити солнца, плавленой медью поливая недавно выпавший снег. Щедро золотят алую мякоть коры на стволах лиственниц.

Корчной потянул ноздрями и ощутил тонкий запах коры. Мальчишкой колупал лиственничную серу и жевал ее, горьковатую и пахучую.

,И вдруг ему захотелось потрогать рукой податливую мякоть коры, сколупнуть желтоватую живицу и ощутить ее горьковатый вкус.