Евгений Гущин – Луна светит, сова кричит. Рассказы (страница 17)

Он хотел было повернуть назад, но глянул на ружье, прислоненное к дереву. Ружье как будто дразнилось. «А если… самому… подкрасться, схватить и… — от этой мысли застучало в висках. — Принести отцу отобранное ружье, небрежно подать: «На, батя, у браконьера забрал». Отец изумится, но виду не покажет, весело подмигнет он матери: «Ну, видишь, кого я вырастил? Мужика вырастил!» Мгновенье картина эта стояла перед глазами. Дух захватило у Егорки. «Была не была!» — решился Егорка.

Браконьер работал спокойно, изредка оглядываясь. «Надо подождать, пока оглянется, а потом бежать».

Мужчина поднялся на ноги, разминаясь, и снова присел. Егорка взял ружье наперевес и сначала медленно, потом все быстрее пошел вперед. «Лыжи-то бесшумные», — с уважением подумал об отце, сделавшем их.

Рот он широко открыл, чтобы не было слышно его прерывистого дыхания.

До ружья осталось не более метра, когда вдруг мужчина обернулся и вскочил на ноги. Но Егорка уже прикрыл его ружье спиной, а свое держал у пояса, стволом к охотнику. Тот замер с ножом в руке. От руки шел пар.

— Ты это чего? — хрипло сказал мужчина и подался вперед. Глаза его так и резали.

Егорка крепче прижал приклад к поясу. Тогда мужчина остановился, приглядываясь к мальчишке. Страх у него, видимо, прошел. Перед ним стоял всего лишь мальчишка, а показалось сначала — взрослый.

«Поглядел бы на меня сейчас батька», — волнуясь, подумал Егорка:

— Бросайте нож!

Тот бросил нож на лося. На его лице вдруг появилась неопределенная улыбка.

— Документы есть? Предъяви! — и смутился своей невежливости: взрослому человеку и — так. Но сразу оправдался: раз браконьер — нету уважения.

Мужчина улыбался и даже шутливо поднял руки:

— Ну, ладно, сдаюсь, твоя взяла. Чей ты, пацан?

— Егеря, Корчного, — ответил Егорка, не опуская ствола.

Тот остро, мимолетом глянул на мальчишку и полез в карман:

— Ну, раз сын егеря, то пожалуйста… — растерянно похлопал по карманам телогрейки. — Неужели забыл… Точно. Забыл.

— Придется ружье забрать, — хмуро сказал Егорка.

Светлые глаза мужчины как-то дурно потемнели, но он молчал, раздумывая.

— Слушай, парень, — наконец сказал с хрипотцой, что-то поборов в себе. — Я, конечно, мог бы отобрать у тебя ружье, да и по шее дать. Но я хочу по-доброму. — Он уже совсем- успокоился и закуривал. — Ты ничего не видел, не слышал, и я тебя не видел. Ты уйдешь домой, а я в долгу не останусь. Идет?

— Нет, — сказал Егорка. — Не пойдет. Отец составит протокол и передаст куда надо. А потом разбирайтесь.

— А ты крутой мужик, гляди, не перехлестни, — вкрадчиво говорил мужчина.

— Какой есть.

— Жалко. А то бы я тебе хорошее ружье подарил. — Охотник доверительно приблизился к Егорке. — Я с тобой хочу по-хорошему разойтись. Потому что знаю твоего отца Ивана Сергеевича.

Егорка поглядел на свое ружье, увидел потрескавшееся, стянутое проволокой ложе, облезший ствол и поднял глаза. Светлое брюхо лося темнело от крови.

— Не надо мне вашего ружья!

— Как хочешь, — недобро усмехнулся тот. — Только гляди — вытурят твоего Корчного из егерей.

— Почему? — изумился Егорка.

— Потому… Было дело — Корчной вот так же, — показал рукой на лося, — забил быка. Мясо съели шабашники. Может, не знаешь, а деньги твой папаша положил в карман. И об этом почти никто не знает. Почти! Уловил?

— Врете вы! — грубо крикнул Егорка.

— Ну, дело твое, — холодно сказал мужчина. — Можешь забрать мое ружье. Только завтра оно будет у меня. — Он резко отошел, поднял нож, вытер наледь о шерсть зверя и присел спиной к Егорке.

— Вы ответите за отца! — голос сорвался. Подхватил ружье браконьера на плечо. И, раскатывая изморозь, побежал в молодой ельник.

Отбежав метров пятьдесят, Егорка оглянулся. Мужик по-прежнему сидел на корточках перед тушей лося.

III

Домой вернулся к полудню. Идти было трудно: мешало второе ружье. Выбился из сил, пока взошел на гору.

— Ну, слава богу, сам воротился! — обрадованно глянул отец со ступенек крыльца, перепоясанный патронташем. — Я уж искать хотел. Мать воет… Постой… Никак у тебя два ружья… Где взял? Дай-ка мне… — остро глянул в хмурое лицо сына.

— Там, — вяло махнул Егорка в сторону леса. — У браконьера отобрал. Он лосиху брюхатую забил.

— Постой… постой… — шептал отец. — А ну, пошли в избу. Ружьишко, кажись, знакомое. Мать! — крикнул он, захлопывая за сыном дверь. — Поди-ка сюда! Гляди! Ружье отнял! Какой из себя был браконьер? — резко повернулся к устало севшему на лавку сыну.

— Высокий такой.

— Точно. — Отец любовно вертел двустволку, гладил корявой рукой полировку, заглядывал в потускневший от выстрелов ствол. — Его ружьишко. На такие штуки у меня глаз приметный… Мать, — сказал глухо, — Ободкова ружьишко.

— Бог с тобой! — обомлела мать, всплеснув руками.

— Его, ничье больше. Заверни-ка в тряпку, отвезу ему завтра.

— Значит, было дело? — поднял голову Егорка.

— Какое дело? — насторожился отец.

— Что ты лося шабашникам забил! Значит, ты сам браконьер? — кричал Егорка, бросал тяжелые, царапающие рот слова.

— Опомнись, сынок, — запричитала мать. — На отца родного… Погляди на него, седой ведь… Весь на вас израсходовался…

Отец молча сидел на кровати, опустив бугристые руки. Никогда не пользовался ничьей защитой, а тут молчал. На седом виске билась синяя жилка.

— Не надо нам ворованного, ни мне, ни Аленке, никому!

— Вон! — вскочил отец. — Он задыхался. — Вон отсюда, и чтоб ноги твоей не было!

IV

Вечер наступал быстро, зима будто боялась, что полуденная оттепель задержится дольше положенного, стряхнет с веток рыхлый снег и оплавит сугробы. Тонкие стволы близких берез позолотились прощально, и крыльцо потемнело от талой воды.

Отец вышел на крыльцо в тапочках на босу ногу. Тоскливо оглядел свой большой, заснеженный двор, ветхие потемневшие постройки.

— Егор! — позвал негромко, увидев сына, привалившегося боком к оградному жерднику. — Егор!..

Сын молчал, и отец, потоптавшись по-стариковски, пошел к нему пожелтевшей, скользкой дорожкой, кряхтя и вздыхая. Егорка не двигался, сухими глазами глядел на темневший внизу лес. Отец несмело положил ему руку на плечо.

— Ну, будет, будет… Не надрывай сердце. Жизнь-то длинная… Хватишь еще горького…

Егорка как окаменел.

— Может, я сердцем убыл из-за того лося, — совсем тихо сказал Корчной, себе будто признавался.

— Не могу, батя, — тихо сказал сын. — Не могу.

— Эх, жизня, жизня… — вздохнул отец, опустив голову, не замечая, как коченеют костлявые ноги. Закатное солнце над его непокрытой головой хоть и устало противоборствовать зиме, упрямо поворачивало к лету.

ОДИН НА ОДИН

В ельнике, у Лисьей Пади, замерзал егерь Иван Сергеевич Корчной. Он лежал на примятом снегу, розоватом от уходящего солнца. Ноги его были придавлены темно-рыжей тушей медведя, еще растапливающей внутренним теплом своим облетающий с веток снег.

Понемногу к Ивану Сергеевичу возвращалось сознание. Дрогнули ресницы на потемневшем от боли и стужи бровастом лице. Глаза его, черные, не пронзительные, как в молодости, а потускневшие, долго и непонимающе глядели на линялое зимнее небо.

Было ему далеко за пятьдесят. Боль в эти годы невыносимей, чем в молодости, и тело устает сопротивляться повреждениям.

Он понимал опытным умом: зверь придавил его крепко. Если и удастся освободиться от многопудовой туши, все равно уж не ходок.

Какая-то жилка внутри оборвалась. Ноги тупо ныли. На лыжи теперь уж не встать, а по глубокому снегу далеко не уползти.