Евгений Гущин – Луна светит, сова кричит. Рассказы (страница 13)
— Поговори со мной, — попросила Галка, глядя в окно, на проступающие сквозь лед огни высоких домов. — Тебе еще рано вздыхать. Улыбаешься? Эх, Шурка, Шурка… Ты не скоро постареешь. Улыбка у тебя наивная. Научи…
— Ложись-ка спать! Завтра вставать рано.
— Не усну я. Всякая чепуха в голову лезет.
— А ты ложись и думай о чем-нибудь хорошем, — легче будет. Попробуй, на себе испытала.
Шура улыбалась и думала, что завтра она, наверное, снова увидит своего студента, а ради этого она согласна вскакивать чуть свет и бежать по морозу. И вообще завтра может случиться что-то светлое и долгожданное.
Лежала и думала, и слушала злорадно, как похрустывают за окном неуверенные шаги.
СТАРЫЙ ДОМ
— И куда его несет, сердешного? — беспокоился Гаврилыч и все жевал желтый от махорки завиток бороды. Трещавший неподалеку трактор путал мысли и беспокоил.
А беспокоиться старику не хотелось. Он только что выпил две кружки чаю с прошлогодним малиновым вареньем и лежал на кровати, укрывшись старенькой шубой. Весь разопрел от внутренней теплоты. Хорошо ему. Во рту сладко. В животе крепкий малиновый настои бродит.
Старик лениво погладил овчину. Шерсть местами хотя и повытерлась, а кое-где свалялась грязно-желтыми клочьями, все же не совсем потеряла способность беречь тепло своего старого хозяина. И Гаврилыч почувствовал к шубе благодарность.
Сколько раз уже решался бросить ее к порогу — ноги вытирать. Потому что сын прислал из города новую шубу. Да только старую жаль было. Шуба многие годы охраняла Гаврилыча от ветра и снега, от морозов, и вдруг под ноги — грязные сапоги обшаркивать. Не по справедливости. В стужу она, ясное дело, уже плохой помощник, а в избе иной раз накинуть на плечи — ничего, пригреет. И вообще новую еще обнашивать надо,
да привыкать к ней. Повесил как-то старую на гвоздь, отошел — похожа на хозяина: выгнула спину сутуло, и рукава вперед тянутся, гнутые в локтях. Того и гляди, соскочит с гвоздя и заковыляет по улице. А кто из соседей глянет и подумает: Гаврилыч куда-то подался.
Старик вздохнул и поглядел на давно не беленный потолок, весь в темных трещинах и потеках. Мелкие, едва заметные трещинки ручейками сливались в черные реки. Они неподвижно струились по потолку, обтекая островки неровной бугристой штукатурки.
Гаврилыч любил глядеть на эти застывшие ручьи и реки. Вспоминалась своя жизнь, которая когда-то тоже пробивала русло в большую реку. А теперь вот израсходовались годы и понесло его по течению, как ноздреватую льдину по разбухшей реке. И оставалось только прошлое. Оно согревало, как старая шуба.
Сейчас же старик глядел в потолок незряче, будто в туман, и слушал, стараясь не шевелиться, чтобы не звякали медные шишки на спинках чуткой кровати.
Где-то уже совсем недалеко трактор гремел всем своим железным телом. Скрипели, лязгали гусеницы на камнях, и натужно замирал мотор на крутяках.
— Неужто сюда? — тихо проговорил старик. Взявшийся невесть откуда, в душу плеснул холодок неясной беды. — Может, свернет еще… теплилась надежда, и он дыханье попридержал, чтобы лучше слышать.
Ни автомашины, ни трактора по этой короткой, затерявшейся среди плетней и огородов улице не ездили. Люди обошли вниманием глухую улочку, потому что она никуда не вела. Ни на пашни, ни на выпаса, ни в другой район. А раз никуда не ведет — нету ей никакого строительства. Ни тротуаров, ни новых домов. Какой была она много лет назад, такой и осталась. Тихой, поросшей низкой травкой, чистой после дождей и не пыльной в жару.
Изба Гаврилыча стояла на отшибе. Хозяин, строивший ее, не стал жаться к другим домам и плетням. Зачем тесниться, когда такой простор? И вот изба словно отбежала от других да и замерла удивленно: некуда дальше. Рядом петляла неглубокая речка с чистой водой и пологими песчаными берегами. За нею неширокий ромашковый луг. А над лугом поднималась зубчатая стена соснового леса с березовыми, вкраплинами.
Так и стояла изба, удивленно глядя на мир покосившимся окном, с когда-то нарядными, а теперь серыми растрескавшимися наличниками.
Шум трактора наплывал, туго заполнял избу. Стекла в рамах звенели надтреснутыми голосами. В пустом ведре на лавке гулко постукивал жестяной ковшик.
Понял Гаврилыч, что трактористу сворачивать уже и некуда. Высвободил ноги из-под шубы, спустил с кровати. Нашарил самошитые тапочки, пошел к окну. Стекло показалось тусклым, и старик потер его рукавом рубахи. Пригляделся.
Покачиваясь на неровностях неезженой улицы, прямо к его избе тащился бульдозер. Гусеницы струились, будто два ручья перекатывались по камешкам, играя на встречном солнце. На широкий, отполированный земляной работой нож бульдозера глядеть больно. Позади, сторонясь пыли, торопливо шли два мужика. Беззвучно открывали рты, скалились улыбками.
Увиденное забеспокоило сердце, Гаврилыч расправил занавеску, чтобы все стекла прикрылись и не осталось бы щелки для подглядывания. После пружинящим лесным шагом отошел к двери. Стараясь не скрипнуть, задвинул засов в сенях, плотно прикрыл дверь в избу и перевел дух. «Кабы знать, так ушел бы куда», — подумал расстроенно и сел на кровать, уронив руки.
Бульдозер той порой доехал до избы, поревел мотором и притих. Гаврилыч, утишая рвавшее ребра сердце, кинул шубейку к порогу, прилег на нее, ловя звуки за дверью. Послышались голоса мужиков. Крыльцо непривычно заскрипело от тяжелого топота. В дверь негромко, будто робея, постучали.
Гаврилыч затаился.
— Это тебе не город, здесь без стука в самый раз, — послышался насмешливый голос, и дверь сильно потянули на себя. Засов заскрипел.
— А может, нету его? — неуверенный молодой голос.
— Куда ему деваться…
— Так ведь заперто вроде…
— Изнутри закрылся. Дрыхнет, поди, как барсук.
«Сам ты барсук, леший», — мысленно ругнулся Гаврилыч, боясь шевельнуться.
В дверь постучали настойчивее.
— Говорю же, нету его!
— Тут… — Дверь рванули так, что затрещали старые петли. «Ну и силушка, — забоялся дед. — Сломает дверь-то». Он уже понял, что отсидеться не удастся и разговора с мужиками не избежать.
— Кто там? — спросил нарочно слабым, сонным голосом.
— Я же говорил — дрыхнет, — это вполголоса, а вслух почтительно: — Откройте, Игнат Гаврилович!
— Чего надоть?
— Бумага вам из конторы!
— Какая бумага?
— Откройте-ка дверь, покажем!
«Настырный какой», — озлился старик. Он долго возился с засовом. Тянул время, хотя понимал всю бесполезность этого. Ждал он эту бумагу. Давно уже ждал.
Дверь отворилась, плеснув солнце в полутемные сени. Гаврилыч Заслонился ладонью от яркости и от троих мужиков на крыльце. Впереди стоял высокий, худой парень в золоченых очках. На нем была чистая синяя спецовка. Очки весело поблескивали.
— Здравствуйте, Игнат Гаврилович, — подался вперед высокий. — Приглашайте в дом! — голос праздничный, ласковый.
«Ишь ты, — немного успокоился старик, — как навеличивает. А давеча барсуком обзывали». Он поглядел на всех троих поочередно и стал гадать, который обзывал. «Вроде не этот, золоченый, ишь, как уважительно глядит». На второго мужика глянул мельком. Пожилой, неприметный, даже серый. В тени держится. «Этот при его годах не позволит. Видно, тот, чубастый, третий. Ишь, чуб-то напустил на бесстыжие глаза. Этот кого хошь обзовет, глаза-то будто маслом помазаны, скоромные».
— Доброго здоровьичка, — запоздало ответил Гаврилыч, отрывая глаза от чубатого. — Заходите в избу, — недружелюбно покосился еще раз на чубатого. Тот лениво курил и сплевывал в сторону. Когда стали заходить, задержался на пороге. Хотел бросить папироску, передумал да так и вошел.
Пожилой мужик сел на лавку возле стола. Чубатый лениво потянулся и тоже сел. Не сел только тот, в спецовке. Он вынул из нагрудного кармана вчетверо сложенную бумагу. Неторопливо, с торжественностью на худом белобрысом лице развернул. Протянул хозяину, загадочно улыбаясь.
— Кого я там разберу, — заволновался Гаврилыч, — читай сам.
Тот аккуратно снял очки, потер переносицу и поглядел на старика серыми близорукими глазами.
— А что тут читать? Разве еще не догадались?
— Нет… — вильнул голосом Гаврилыч.
— Ну, тогда объясню. Ордер это. На днях мы сдали новый дом. Вот и выделили вам новую квартиру. А так как вы одинокий, мы, значит, вот я, как мастер, и ребята — наши рабочие, приехали вам помочь переехать на новое жительство. Вещичек у вас… — мастер окинул комнату взглядом, — не много. Одним рейсом все заберем. Гриша, выгляни, машина не пришла?
Чубатый нехотя поднялся, бросил окурок к печке, вышел.
— Ну, что ж, Игнат Гаврилыч, — мастер сунул руку в боковой карман спецовки. — Как говорится, от всей души… А это, — рывком вынул руку, поднял над головой: в руке матово светлел ключ, — от новой квартиры, символ, так сказать!
В дверях нарисовался Гришка, прислонился к косяку: — Шофер там шумит. Говорит, долго собираетесь.
— Подождет, — значительно сказал мастер, не опуская руки. — Ну, Игнат Гаврилович, — улыбнулся лукаво. — По старому обычаю за такую весть магарыч полагается! А, мужики, как? Иван Иванович, что молчишь?
Пожилой рабочий пожал плечами. На ключ он не глядел. Зато Гришка у порога оживился, глотнул слюну:
— Это уж как закон! — и поласкал глазами пустой стакан на столе.
— Игнат Гаврилович, что ж ничего не скажете? — мастер улыбнулся поощрительно.