Евгений Гущин – Луна светит, сова кричит. Рассказы (страница 12)

Его монетку Шура зажала в руке, отдавая ей свое скудное тепло. Ей казалось, что от этого и студенту хоть чуточку теплее станет. «Неужели не узнал?» — и Шура еще раз, смело, ясно посмотрела в глаза парню. Посмотрела дольше приличного, угнетая стыд.

Студент обескураженно поморгал ресницами: дескать, билет имею. Потом что-то в нем дрогнуло, он словно узнал, вежливо улыбнулся и отвернулся к окну. Так и не заметил скрытую ласку в потемневших от стужи глазах кондуктора.

Сникла Шура, ее лицо сразу побелело обескровлен-но. Хотелось тоже забиться в угол и ничего не видеть. Но кругом были люди, и надо было продавать билеты, объявлять остановки.

От обогревателя студента оттеснили, и там старушка, закутанная в серую шаль, грела руки, ругала мороз. Против старушки взяла злость, да ничего не поделаешь. Шура молчала, боялась раздражением проявить хриплость голоса и только добела прикусила губу.

А трамвай бежал, позванивал, поскрипывал, покачивал пассажиров, и Шура отошла сердцем, объявляла остановки, потому что в замерзших окнах ничего не видно: ни домов, ни улиц.

Монетку студента она спрятала под шубу, в карманчик кофты, в тепло. Она изредка посматривала на него, но видела только стриженый затылок, да большую пушистую шапку, да розовые мочки ушей.

«Что для него трамвай? — думала Шура. — Вот выскочит из вагона и побежит по скользкой дорожке к большому, теплому зданию с тяжелыми дверями и будет сидеть на лекциях, умненький и спокойненький. Тепло ему будет, чисто. Ни тряски, выматывающей душу, ни нервотрепки, и думы в его красивой голове будут тоже красивые и научные».

И вдруг ей стало мечтаться, что она, Шура, строгая и красивая, сидит со студентом за одним Столом й тоже слушает пожилого, солидного дядечку — преподавателя. Круглым, ровным почерком записывает она в тетрадку умные слова, и светло в голове от такого соседства и от всего прекрасного, что она тут видит и слышит.

И тут же мысленно спохватилась, смутилась от нарисованной воображением картины. Нет, видно, не сидеть ей в одной аудитории с этим милым парнем, которого она даже не знает, как звать. С восьмилеткой в институты не принимают. Сколько уговаривал отец: «Учись, Шурка, кто тебя на работу гонит! Слава богу, живы, здоровы, поддержим». Она усмехалась весело, словно зная что-то, чего не знал отец: «Коровам моя грамота больно-то нужна! И без образования молока дадут». А жизнь-то оказалась хитрее Шурки!

— Кондуктор! — голос не насмешливый, скорее сочувствующий. — Я уж третий раз прошу оторвать билет, — говорит ей пожилой мужчина, потирая бурые щеки.

— Ой! — спохватывается Шура, разматывая катушку замерзшими пальцами, потому что, стесняясь студента, давно стянула с рук обрезанные варежки.

— Замечталась девка! — распустила морщины отогревшаяся старушка возле кондукторского места.

Когда студент вышел и, смешно выкидывая длинные ноги, побежал к подъезду института, Шура вспомнила: так и не дала Галке тройной звонок — забыла. Но не пожалела об этом. Что тут смотреть? Нечего смотреть… И вынула из-за пазухи свои варежки.

А вечером в полупустом, а потому особенно холодном и тряском вагоне Шура достала монетку и благоговейно разглядела ее. Это был обычный тройничок, потемневший от времени и многих рук. Шура нежно подышала на монетку, потерла о валенок, и тройничок засветлел благодарно.

Она склонилась лбом к стеклу, глядя в темную полынью окна. Мимо проносились огни ателье и магазинов, бросая зеленые и оранжевые блики на сугробы. По скрипучим тротуарам шли люди. Над ними по-лебединому гнулись серебристые столбы с пронзительными лампами, вокруг которых стыли голубые ореолы.

Эти огни снились Шуре в Лебяжихе, как снятся сейчас ее сестре. Представляла: идешь вечерней улицей, чокаешь каблуками. Хочешь — в кино, хочешь — просто гуляй по аллейке, ловя на себе заинтересованные взгляды городских симпатичных ребят.

Ночью, когда родные засыпали, Шура садилась к окну. Лед на стекле искрился, радужно переливался, и ей грезилось, как идет она, Шура, по звонкому асфальту со своим мужем — высоким, чернявым, очень обходительным городским человеком. Он наклоняется к ней, шепчет хорошие слова, и Шуре хочется, чтобы лебяжихинские девчата увидели ее и позавидовали.

Эх, город, город… Каким беззаботным, сотканным из одних радостей виделся! Как дразнили и манили твои таинственные огни. А теперь они, поблескивая, посвечивая, подмигивая, бежали мимо тебя, мимо трамвая.

VI

— И когда этот мороз кончится… — вздыхала Галка. Она лежала на кровати одетая, не мигая глядела в потолок.

— Обещали оттепель, — откликнулась Шура от печки, поворачивая к подруге разгоряченное лицо. Она не знала, будет оттепель или еще постоят морозы. Просто ей хотелось немного утешить подругу, которая была сильно не в духе.

Купленные в ларьке мороженые пельмени быстро оттаяли в кипятке, набухли и дали крепкий запах. Шура отодвинула крышку кастрюли, помешивала ложкой, чтобы пельмени, всплыв на поверхность, не выплеснули бы на плиту наваристый бульон.

— Вставай, сейчас есть будем, — позвала она, расставляя на столе тарелки. — Ешь, пока рот свеж, завянет — есть перестанет, — вспомнила материно.

— Слышь, Шурчик, — шевельнулась Галка. — Сбегай за красненькой. Внутри что-то такое… скребет.

— А может, не надо? Может, с этого еще хуже будет?

— Мне хуже уже не будет, — вздохнула Галка и встала, поправляя рассыпавшиеся жидкие волосы.

Шура озабоченно поглядела на подругу и тоже вздохнула. Она чувствовала: не вяжется у подруги личная жизнь. Опять ухажёр тянет со свадьбой, может, совсем раздумал жениться. А ведь она только из-за того с ним и крутила.

— У меня тоже неважно, — горько прищурилась Шура и вынула из кармана кофточки ясный тройничок. Подержала на ладони, словцо взвешивала, снова опустила в карман. Ей хотелось, чтобы Галка немного отмякла душой, видя, что и ей тоже не везет.

— Ты что, дуреха, неужто и правда влюбилась? — усмехнулась Галка, присаживаясь к столу и подвигая к себе дымящуюся тарелку.

— А что, разве не такая? — дурашливо засмеялась Шура. — Рожей не вышла, а?

— Рожей ты вышла, ничего не скажешь… Будь я мужиком, влюбилась бы. Да ведь твой студент институт кончит, каким-нибудь серьезным дядечкой будет. Неужто ты ему пара, необразованная-то? Ему с тобой не об чем и поговорить будет.

— Да? — быстро спросила Шура, и улыбка стаяла с лица.

— А ты думала… Знаешь, какая ему нужна? — Галка встала, манерно подняла брови и жеманно прошлась по комнате. Туфли ставила на широкие рыжие половицы осторожно, будто на хрупкий ледок. — Вот так. А на тебя и не посмотрит. Кто ты такая? Трамвайщица. Ему один черт, автомат в вагоне или ты. Получил билет и к окну. В окно-то веселее глядеть. Дорога короче кажется.

— А вот и неправда, неправда! — запальчиво крикнула Шура и отложила ложку.

В окошко несмело постучали. Галка вскочила, отодвинула занавеску, со скрипом отворила форточку. Сизый пар тотчас пополз по ее волосам.

— К тебе… — сказала Галка, оборачиваясь усмешливо.

— Кто? — почему-то екнуло сердце и заторопилось, зачастило.

— Володька. Просит, чтобы вышла. Поговорить хочет.

— Катись он подальше…

— Так и сказать ему?

— Так и скажи…

Галка прикрыла форточку, аккуратно расправила занавеску, села за стол, ежась от холода:

— Думала — студент? А что, прикорми его, как этого, белоглазого. Улыбнись, — он и клюнет.

— Что ты! — вспыхнула Шура и рукой отмахнулась испуганно. Сама мысль показалась нелепой, обидной, противоестественной. — Он не пойдет, он не такой!

— Знаем мы этих чистеньких! — злобно промычала Галка, обжигаясь пельменем. — Только мигни, побежит!

Пельмени оказались не такими вкусными, как ожидала Шура, будто весь вкус вышел паром, расползся по углам, бесцельно растратился. Она поднялась, потерянно прошлась по комнате и легла на кровать лицом к стене. Там, на дешевом матерчатом коврике, шевелилось от ее дыхания привязанное за ниточку развесистое перо из хвоста работящего петуха. Не смог он сманить Ивана в деревню, и из петуха сварили суп. А перышко ей подарил карапузик в красной рубашке. Переливается перышко золотисто.

Галка тоже поднялась из-за стола, прошлась по скрипучим половицам, взяла с окна зеркало. Она долго рассматривала свое отражение и хмурилась. Подавила двумя пальцами прыщик на подбородке, пожевала губами, замечая с горечью ранние морщинки у губ.

— Старею я, Шурчик… Скоро двадцать пять, а жизни еще и не видела. Подумать только: двадцать пять… Крему, что ли, купить? — пробормотала озабоченно. — Кожа какая-то желтая… Эх, Шурка, Шурка, жила бы в своей деревне, доила коров, парное молоко пила. С него лицо розовое делается, свежее. Сравни городских девчат с деревенскими. У городских девчат лица усталые, цвет опять же не тот. Приглядись как-нибудь на улице.

Шура повернулась к Галке, слушала и жалела ее, жалела себя. Мелькнул в памяти белый материн платок.

Королевич приласкает голову тво-о-ю…

Защемило сердце. Вот придет весна, скворцы прилетят в Лебяжиху и будут жить в скворечнике на старой березе в огороде. Как она радовалась прилету этих птиц, блестящих, словно помазанных коровьим маслом!

Отец как-то собирался срубить старую березу — затеняла помидоры. Шагнул с топором, сочно врубил лезвие и вдруг отступил. Над деревом тревожно кричали скворцы. «Как это я забыл про вас, скворчики» — и топор отбросил, негодуя на себя.