Евгений Голенцов – Записки мобилизованного. Очерки и рассказы (страница 43)
Бравада самых «отважных» мобилизованных закончилась после пересечения «ленты», когда их перевезли ближе к переднему краю. Все молчали, слушали фронт. Впереди громыхало. Небо озаряли всполохи разрывов. На сверхмалой высоте над полем подсолнечника в сторону врага пронесся «Грач». Штурмовик время от времени отстреливал теплушки. Валя недоумевал: «Зачем, он же на своей территории?»
Бойцы в брониках, касках, с автоматами и кучей сумок и рюкзаков скучковались у края посадки. Закурили. Спустя пару минут немного осмелели. Тут и там завязали разговор.
Внезапно откуда-то появился мужик в пропитанной пылью «горке», без бронежилета и знаков отличия, но в разгрузке, с автоматом за спиной и рацией в руках.
– Какого лешего тут встали? Рассосались по посадкам, шмурдяк накрыть плащ-палатками, быстро шевелитесь! Сейчас «птичка» срисует и прилетит, – орал он истошным голосом. – Бегом долбо*бы, я вам сказал.
Вновь прибывшие не поняли, кто это мог быть, но все же подчинились. Медленно стали разбирать вещи из кучи и заходить в посадку.
– Курить в кулак, фонарики не включать, телефоны в «режим полета», если кассету не хотите. Всем передайте, кто меня не слышал, – закончил уже вежливее мужик в «горке», которого звали Ванькой. Удовлетворенно оглядевшись, он закурил сам и пошел дальше. Командовать он любил, хоть и был всего лишь прапорщиком.
Тут своевременная команда важный вес имела. И для своей батареи в первую очередь. Тут не часть и не тыл. Разбредутся новички, наведут шума, а потом начнутся прилеты. Не точечные, а по квадрату. Так, что всем мало не покажется. Самое смешное, что он загнал в лес не только рядовых, но и четырех прапорщиков и лейтенанта. Последний был «пиджаком», окончил только военную кафедру. Так что возмущаться не стал, а прислушался к «аборигену». Ванька знал, что приедут люди, командир сообщил еще утром, но никого из высоких чинов не будет, потому так себя и повел.
К вечеру более-менее расположились. Расстелили на землю коврики, постелили сверху спальные мешки. Кто-то расчехлил туристическую плитку. Рядом тут же выросла очередь с кружками. Бронежилеты не снимали, так как команды не было. Наконец, лейтенант вернулся с совещания.
– Будем пока здесь закрепляться. Ночуем на земле, а завтра должна техника подойти, будет рыть ямы под блиндажи. Пока ужинаем кто чем и отбиваемся, – приказал офицер.
Грохот вдали не стихал, но сюда ничего пока не прилетело. Не так страшен черт, как его малюют.
«А тут и жить можно, – подумал Валя. – Жилье завтра оборудуем. Печки вон привезли с собой, буржуйки. Лейтеха обещал, что завтра машина привезет воду».
Переночевали на земле в спальниках. Многие к утру замерзли, но воспряли духом у костерка. Грели руки, доставали из сидоров харч. Казан с водой уже грелся. На потрескивающем хворосте разогревали мерзлые консервы, паштет из сухпайков. Ели на корточках или стоя. После завтрака жизнь почти вошла в привычное русло. Впереди ждала работа, разговоры с пацанами, перекуры у костра.
Когда известно хоть такое непродолжительное будущее, жить легче. И Валя задышал полной грудью. Страх отступал. Но ненадолго. Через пару дней забрали первых ребят. Они уехали в батарею САУ. Через неделю еще троих в другую. Потом набирали добровольцев на «рогатки» – буксируемые гаубицы калибра 152 мм. Валя держался издали, старался не попасть на глаза приезжим.
В эти дни он будто сломался. Далекая когда-то война стала близкой. По сарафанному радио он знал о первых «двухсотых». Тех, с кем еще недавно ехал в автобусе из дому. Внутри что-то горело, внутренний голос шептал бежать, спасать себя. Время шло, народ в полевом лагере заканчивался. И вот уже остался только лейтенант, Валя и один прапорщик.
Завтра за ними должны были приехать. Всю ночь Валя не спал, думал. Всю голову сломал и решился. Утром Валя неожиданно для оставшихся заболел.
– Худо мне, нюх пропал, – пожаловался он лейтенанту, хотя все прекрасно чуял. – Ходить сил нет.
Валю отвезли в полевой госпиталь. Автомат и вещмешок с минимумом необходимого он ухитрился взять с собой. Мазок COVID–19 оказался отрицательным, температура в норме, так что парня должны были вернуть в подразделение, в привычную ему лесопосадку. Но лейтенант с остальными только-только уехал на передок, и блиндажи на краю поля пустовали. Лишь по пути проехали батарею «Солнцепеков» и все, больше никого в округе. Но об этом знал только Валька.
– Только вещи заберу и поедем, – сказал Валя водителю КамАЗа. – Покури пока.
Он посмотрел на пустой блиндаж, на нары, забытый кем-то почти целый сухпаек и задумал недоброе.
Его вещи забрал лейтенант. В лесу ничего не было кроме мусора. Но ведь такая возможность! И он решился. Подошел к водиле.
– Слушай, друг, – на ходу врал он. – Я ходил в штаб. Капитан Петров приказал поступать в его распоряжение. Вещи мои у него. Ты езжай, спасибо.
Водитель был из другого подразделения, возил продукты, фамилии и позывные всех офицеров не знал, так что вполне поверил в сказанное и спустя две минуты уехал. Валя остался один в лесу, без вещей, зато при автомате и вещмешке.
Телефон, пауэрбанк, таблетки, документы – это уже ничего. Очень скоро выяснилось, что в окрестностях несколько пустующих блиндажей, а в них куча забытого барахла. Даже спальник себе нашел, две плащ-палатки, котелок.
Через неделю у посадки разгружались два КамАЗа с вновь прибывшими. Валя занимал отдельный блиндаж с чудом забытой буржуйкой. За последние дни он насобирал кучу забытой еды и теперь все стаскал в одно место.
– Да здесь, пожалуй, и переночевать можно, – подумал он. И внутренний голос поддакнул: «Да, молодец, ты все правильно делаешь».
Валя решил, что никого не пустит в отдаленный и стоящий особняком блиндаж, потому заранее завалил вход хворостом и мусором. Пусть еще найдут попробуют.
Днем отсиживался в блиндаже, спал, а ночью выходил справить нужду и набрать хвороста. Один раз прихватило живот, и он вышел наружу днем. И надо же, чуть не спалился. Как раз привезли еще одних новеньких. И, как назло, они расположились у входа в его блиндаж.
– Чего тут встали? Не видите, «птичка» вон недавно пролетала. Рассосались по посадкам, шмурдяк забирайте с открытого места. Тут занято, дальше уходите, – кричал он им. – Исполнять.
Из толпы выдвинулся грузный чернобровый мужик и крикнул: «Ты кто такой?» Но Валя уже развернулся и растворился в кустах.
…Прошло полгода. Группа мужчин медленно брела по коридору с пластиковыми тарелками в руках. Неожиданно из-за угла вышел Валя и истошно закричал:
– А ну рассосались! «Птичка» срисует, хана вам, кучей не собираться!
Но на него мало кто обратил внимание. Валя молча вернулся в палату, сел на кровать.
– Ничего, родненький, месяц-другой у нас полежишь и как новенький будешь, – ласково сказала ему медсестра и сделала укол.
Валя с тревогой посмотрел на нее и забрался с головой под одеяло. Он боялся, что его найдут и отвезут на позицию. А там холодно, голодно, стреляют. Здесь же сытно, тепло и безопасно. Особенно под одеялом.
«Бедняга», – подумала медсестра.
Лечащий врач рассказала ей об отягощенной наследственности. Бабка и мать Вали были шизофрениками, а он добровольцем пошел. Вот и словил первый психоз из-за переживаний. Хорошо, что вовремя его выловили в лесу, в госпиталь отправили. Разобрались, что никакой он не предатель, а просто заболел.
Баба Груша и новости
Сидит баба Груша в кресле, подремывает, но силится не уснуть. Как же спать можно, 6-часовые новости через полчаса начнутся!
– И когда только репортеры отдыхают? Я и то часочка четыре поспала всего, остальное время лежала, ворочалась. То бок заболит, то сердце придавит.
Плохо в старости спится. В молодости, бывало, и спать некогда. Как вспомнишь, и откуда силушка бралась! Корова отелится, четыре раза в сутки доить надо, теленочка кормить молочком. В три ночи подъем в первую пору. Через недельку и к четырем можно. Встанешь по первым петухам – и к кормилице. С кровати сползти, чтоб мужа не разбудить. Ему к 7:00 в отряд, а встает в 6:00. Посевная начинается.
Корову подоить, теленочка напоить, курам зерна всыпать да на волю выпустить. А там и кнут за околицей послышится. Пастушки поспешают стадо собирать на луга. Откроет калитку Агриппина, выгонит Марту на улицу, перекрестит широко:
– Иди, кушай травушку, родимая.
Вернется в сени, процедит сквозь тряпицу молоко, коту Барсику чуть плеснет в миску. Он уж давно под ногами крутится, просит жалостливо. На вот, испей, мурлыка рыжий! Знает свое право, потом благодарит, умывается.
Со скотиной все, пора за стряпню браться. На керогазе кашу детям сварить со свежим молочком. Им, бедняжечкам, до школы семь верст топать. Силы нужны, чтоб поспеть к первому уроку. Встают детки в 6 часов, завтракают и на уроки спешат. Да и муж Николай ест, не гребает. Он, не в пример другим мужикам, молочный у нее. И кашу ест, и простоквашу, и кисель молочный, и так сырьем с ломтем хлеба пьет.
Хлебушек-то зачерствел уже, последняя буханка висит в сумке на гвоздике. Ноне печь надо. Чадушек вот и мужа провожу и квашню поставлю.
Дите проснулось, закричало, надо кормить. Груша быстро обмыла руки и вошла в горенку к младшенькому, расстегнула кофточку. Сынок Алешенька выпростался из пеленок и кричал во весь голос. Умолк лишь, когда присосался к мамкиной груди. Хорошо ему, тоже молочный растет.