Евгений Голенцов – Записки мобилизованного. Очерки и рассказы (страница 44)

Эх, годы! Как быстро промелькнули. Была молодость и улетела журавлиной стаей.

Груша очнулась от воспоминаний, глянула на часы. Без четверти шесть. Раньше, бывало, муж с детьми кашу доедали и на улицу выходили, а она с Барсиком их провожала до калитки. Сначала пятерых, потом четверых, дальше уехали на учебу в город двойняшки Петр и Павел, на следующий год – младший Лешенька. Муж стал ходить на работу один. Она же вышла из декрета, работала на ферме телятницей. Теперь кот один оставался на хозяйстве, провожая супругов до ворот.

Сверкают годы, как листья с березки по осени сыплются. Разлетелись детки. Вроде и проще стало Груше. Не надо обстирывать и обглаживать большую семью. И готовить теперь намного меньше. Но что-то тоскливо на душе. И уставала раньше больше, и спать некогда было. Привыкла к бессонным ночам, когда дети болели. Рукоделие из рук не выпускала. Носочки вязала, одежонку строчила на швейной машинке: портки, рубахи, штанишки. Все сама. Готового в магазинах не было. Покупала ткань и кроила, шила, справляла одежонку детям, себе и мужу.

За год до выхода Николая на пенсию издох от старости кот Барсик. Груша как многодетная мать стала пенсионеркой раньше. Но не пожил супруг долго на заслуженном отдыхе, на второй год ударил его инфаркт. В роду у них часто такое бывало. И отец его, и дед рано ушли.

Схоронила мужа Груша, одна осталась в пустом доме. Лишь дети скрашивали скуку, приезжая к матери время от времени. Тогда она светлела лицом, затапливала печь, стряпала целый день: пекла, жарила, тушила. Избу наполняли самые невероятные запахи. И к моменту, когда сыновья и дочери появлялись на пороге родительского дома, стол ломился от угощений. Уж как Груша узнавала о приезде, дети и не знали. Чуяло материнское сердце, что вскорости залает Бобик и войдет во двор желанный гость.

Тем более что дети договорились посещать мать по очереди, ездить разом всем не получалось. Учеба, работа, домашние хлопоты. А там и внучата у Груши пошли. Уж их-то, голубков, с замиранием сердца ждала каждое лето. С ними веселее было, тоска по Колюшке уходила прочь.

А еще был Афганистан. И в далекой жаркой стране ее сынок Пашенька выполнял интернациональный долг. По телевизору в то время мало говорили о подробностях, не то что сейчас. Ныне просто: включай телевизор и слушай, где какое село освободили, сколько вражьей техники и личного состава изничтожили.

Тогда же она с нетерпением ждала весточки, что принесет почтальон. Все письма по нескольку раз перечитывала, представляла, как он там, в жаркой стране. Тяжело ему там было на чужбине.

Однажды к ней домой подъехал уазик. Груша выглянула в окно и поняла все. К калитке шел работник военкомата. Чуяло материнское сердце что-то тяжкое, невыносимое, вот оно и случилось.

Через неделю были похороны. Закрытый гроб, груз 200. Закопали Пашеньку в сыру землю. А на Грушином лбу еще одна морщинка добавилась.

Сватались к Груше вдовые мужики, да она всем отказывала. Привыкла вот так жить. Да и перед Николаем стыдно, опять же. Встретятся они на том свете, придется ответ пред ним держать. Нет уж, как-нибудь сама выдюжит. Так и несла свою вдовью долю. Богу молилась да новости по телевизору смотрела. Там ведь Пашенькины однополчане остались. Они ей, Груше, иногда письма писали.

Едва забылось горе от сыновней кончины, как и Союз вскорости развалился. И Груша с удивлением смотрела новости: волнения в столице, бастующие шахтеры, импортные товары, задержка зарплат. Детки чаще стали к ней заезжать. Она пенсию получала, продуктами и малой копеечкой своих одаривала. Хватало пока силушки коровку держать, курочек. Для деток и поросяток выкармливала. Чего им там, в городах этих, есть? Картошку сыны помогали посадить да выкопать, а дочки с невестками, приезжая, пололи сорняки. Так и подкармливала свое большое семейство Агриппина.

Началась первая чеченская. Молилась Богу Груша, чтоб Бог отвел. В церкви службы выстаивала, дома поклоны клала, насколько сил хватало. Так и вымолила. Вернулся домой внук Степка со срочной службы живой и невредимый. Плакала от счастья Груша. Отвел Бог злое.

А силушка-то сдавать начала. Как-никак, на восьмой десяток перешагнула. Свела со двора корову, одних курочек оставила. Ходила в храм и магазин теперь Груша с бадиком. В церкви на скамейку время от времени присаживалась, сердце беспокоило.

Летели годы. Вот уже и детки ее на пенсию выходить стали, а она до правнуков дожила. Радовалась не нарадовалась Груша. Мир в родной стране, судя по всему, надолго наступил. Так она думала. Пенсию вовремя платили, зарплату, в магазинах на полках все есть, что душе угодно. В доме дети газ провели ей, стиральную чудо-машину поставили. И мечтать о такой роскоши Груша не могла.

Смотрела новости Груша с превеликим удовольствием. Нравился ей президент. Как он рубил правду-матку, подчиненных своих отчитывал, доброй жизни всему народу хотел.

Потом в 2014-м опять мир начал трещать, почуяла Груша неладное. Му ку великую люди терпели по ту сторону экрана, в земле украинской. Эх, как же не совестно бунтовщикам, думала старушка. Зачем вoйну развязывают, в Европу эту хотят. Чего им не живется, плохо разве? Все же есть. Дочка из Валуек в Хaрьков вон ездила на автобусе за покупками. Рассказывала, что хорошо живут там люди: и в магазинах все дешево, и зарплаты хорошие. Какого ж им рожна еще надо?

Годы-годы. Летите вы, никого не щадите. Сызнова горюшко начало ползти в русскую сторону. Давно уже не ездят в братскую республику автобусы, границу закрыли. А Верховный давеча спецоперацию объявил. Как чуяла Груша, что после Крыма не замирятся наши с Западом, добром не кончится.

Переживает Груша за дочкину семью. Прилетает частенько в Валуйки. Каждый день звонит, о здоровье деток и внуков справляется.

А потом как гром среди ясного неба. Внучек Алешка контракт подписал, убыл за «ленточку». Вот и ждет новостей Груша, может, услышит что про внука? Он как уехал, так уж месяц на связь не выходит.

Посмотрит Груша новости, потом масла в лампадку нальет, фитиль подправит и сидит в кресле молится за всех. Стоя не может, ослабела от старости, не держат ноженьки. И слеза редкая по щеке покатится. Помогай воину Алексию, Бог и Пресвятая Богородица! Такая доля у Груши тяжелая: всю жизнь свою деток и внуков ждать да из беды вымаливать.

Помолится Груша и новости включит. Уже 6:00. Вдруг там про ее Алешеньку что расскажут?

Дойти до посадки

Взвод мобилизованных выгружался из двух КамАЗов. Мужики деловито передавали с борта друг другу оружие, рюкзаки, спальники, коробки с продуктами. Еще вчера эти мужчины средним возрастом по 30–40 лет сидели в казарме и играли в карты, а сегодня оказались в прифронтовой полосе.

В небольшом леске с уже начинающей желтеть листвой было вроде бы безопасно. Неподалеку гремел фронт. Частые автоматные и пулеметные очереди, редкие разрывы фугасов и диссонансом – птичье пение как насмешка над всем этим.

В касках, брониках, разгрузках мужики сгрудились у своего добра и ожидали команды.

– Погляди, сколько Васька Связист добра с собой натащил, – толкнул локтем рядом стоящего солдата Петр с позывным Хмурый. – Смотри, сейчас кого-нибудь тащить будет просить. И куда ему столько гуманитарки? Чая одного целый ящик, тушенка, сгущенка, конфеты, печенье. У него на целую роту еды с собой.

– У меня своих два рюкзака, автомат, броник, помогать не буду, – отозвался Серега Боксер.

Хмурый кивнул. Он был такого же мнения.

Не успели перекурить, как подкатил уазик. Офицер в «цифре» с калашом в руках и без опознавательных знаков приказал всем построиться.

Мужики встали в три шеренги.

– Старший кто? – спросил офицер.

– Мы тут одни мобилизованные, – отозвалось несколько голосов.

– Еще раз спрашиваю, кто старший?! – повысил голос офицер.

– Колян, давай ты, – предложили кандидатуру немолодого морщинистого мужичка в «горке».

– Звание и фамилия? – спросил у Коляна офицер.

– Голиков, сержант запаса, – ответил Николай.

Офицер достал ручку, блокнот, сделал пометку и спрятал за пазухой.

– Значит так, слушай задачу, – будничным голосом сказал офицер. – Выдвигаетесь в сторону той посадки. – Он не глядя указал рукой направление движения и продолжил: – За ней будет дорога через поле. Переходите его и упираетесь в следующую посадку. В ней окапываетесь и располагаетесь на ночлег, выставляете посты. Связь по рации. Сержант, запиши частоту.

Николай отцепил от броника китайский баофенг, подошел к офицеру, настроил рацию на нужную частоту.

– Ты – «Пятый», я – «Третий», – пояснил Голикову офицер. – Все, выдвигаетесь на точку.

– Разрешите обратиться. Что насчет питания, воды и мин? – спросил сержант.

– Вода и еда будет позже. Дорогу проверяли, в подсолнечник не лезьте, – бросил на прощанье офицер, сел в машину и уехал. КамАЗы ушли следом.

– Ну что, Колян, перекурим и пойдем? – сказал Хмурый.

Тот кивнул и махнул рукой. Мужики разошлись кто куда. Надо посидеть перед сложным переходом. Транспорта им не выделили. Все свое придется тащить на себе.

Солнце стояло в зените. Было еще довольно тепло для конца октября. Мужики, переговариваясь, собирались в путь. Помогали друг другу закидывать лямки рюкзаков за плечи, кто-то доставал пластиковые бутылки.