Евгений Гиренок – Время одуванчиков. Рукопись из генизы (страница 3)

– Послушайте, вы не понимаете… – запротестовал Низвицкий. – У меня нет никаких рукописей, я их даже в руках никогда не держал.

Невидимый собеседник не стал возражать, а просто сказал:

– У вас есть два часа. Я вам позвоню и скажу, куда привезти, – и отключился.

Жена тревожно вглядывалась в его лицо, и Низвицкий успокаивающе махнул рукой:

– Рая, успокойся, мне лучше. Я поеду на дачу. Собери мне сумку.

Она решительно вскочила:

– Я с тобой.

Низвицкий поморщился.

– Ни в коем случае. Останешься дома. Будешь наблюдать за развитием событий.  Мало ли кто придет, будет меня искать. Надо быть в курсе. Если что, потом приедешь.

Она неохотно подчинилась и пошла собирать его вещи. А Низвицкий снял телефонную трубку и начал крутить диск, набирая номер Хрусталева.

4. Петров

Иван Иванович подошел к самой кромке воды и с удовольствием вдохнул запах лесного озера. Это давно превратилось уже в своеобразный ритуал – он почти каждый день приходил сюда, начиная с весны, когда лед становился рыхлым, и в проталинах появлялась темная вода, до самой поздней осени, когда зеркальная гладь превращалась в толстый панцирь.

Здесь находился его персональный рай, где можно посидеть наедине с Творцом и помолчать о чем угодно. Здесь можно было забыть про Ивана Ивановича Петрова и снова ощутить себя Мирославом, пылким неофитом, жаждущим услышать голос Того, Кому посвятил свою жизнь. И не возникало никакого желания подбирать слова, выстраивать их в законченные фразы, формулировать мысли – наоборот, он приходил сюда, чтобы слушать.

Время и пространство сходились в одной точке, и он знал, что это и есть центр вселенной, место, где Творец подходит ближе всего. Когда-то давно этот уголок приглянулся ему своей тихой и скромной красотой. Уютный дом на берегу, обрамленном вечнозелеными елями, старые рыбацкие избушки, в которых давно никто не жил, перевернутые рассохшиеся лодки на светлом песке – и оглушительная тишина. Прошло много лет, но его отношение к этому месту не поменялось, оно по-прежнему оставалось перекрестком миров.

Недавний телефонный разговор с Джемом нарушил внутреннее равновесие Ивана Ивановича. Он не знал всех деталей, но где-то в глубине души понимал, что эта ситуация – новый вызов для него, и вряд ли тут обойдется без его прямого участия. И сейчас хотел поразмыслить, обдумать варианты и понять, что нужно сделать. Убитый писатель, при всей трагичности случившегося, всего лишь маленький винтик, а предстояло понять, кто привел в движение большой механизм.

Иван Иванович вспомнил, как познакомился с Хрусталевым на выставке-презентации, посвященной выходу в свет факсимильного издания Ленинградского кодекса – старейшего манускрипта с текстом Танаха, еврейской Библии, который датируется началом одиннадцатого века. Хрусталев имел отношение к подготовке книги и выступил с занимательным докладом.

В маленьком зале с бежевыми шторами-воланами на окнах собралось человек сорок – весь цвет отечественной библеистики. Иван Иванович со многими был знаком лично, кое-кого знал в лицо или понаслышке, поэтому после доклада разговорился с профессором Шуйским, а через пару минут к ним подошел Хрусталев и непринужденно включился в беседу. С Шуйским он был на короткой ноге, называя его просто Сергеич.

– Ты ведь знаешь, при каких обстоятельствах Авраам Фиркович нашел этот манускрипт? – Хрусталев спрашивал у Шуйского, но поглядывал на Ивана Ивановича, проверяя его заинтересованность.

Шуйский рассмеялся:

– Леша, не надо блистать здесь эрудицией. Иван Иванович сам может рассказать тебе всю историю этого кодекса от его создания.

Иван Иванович улыбнулся:

– Ты, Андрей Сергеевич, не преувеличивай. Некоторые детали все-таки остаются под покровом тайны. Например, как именно этот список оказался в Крыму у караимов?

Хрусталев оживился:

– О, караимы – это мой конек. Вы же знаете, что Фиркович собрал целую коллекцию старинных рукописей? Там были и тексты караимов, и евреев-раввинистов.

– Конечно, знаю. И знаю, как ему удалось их заполучить – он буквально грабил синагоги и даже вскрывал генизы – а это настоящее святотатство. Знаю и то, что Фиркович потом смог весьма выгодно продать правительству эту коллекцию несмотря на то, что некоторые документы в ней считаются новоделами и откровенными подделками. Но на тот момент они служили доказательствами нескольких весьма простых, но далеко идущих идей.

– Каких же? – интерес Хрусталева был неподдельным.

– Самая главная заключалась в том, что евреи поселились в Крыму задолго до евангельских событий, примерно в шестом веке до Рождества Христова. Но несмотря на это, крымские евреи не оказались культурно отрезанными от остального еврейского народа и ничем не отличались от евреев из других стран.

Хрусталев подхватил:

– Ну, конечно. Они также делились на раввинистов и караимов, как когда-то на фарисеев и саддукеев.

– Совершенно верно, – кивнул Иван Иванович. – И Авраам бен-Самуил Фиркович, который имел псевдоним Авен Решеф, вывел теорию, что крымские караимы не могут отвечать за распятие Христа, поскольку уже тогда жили в Крыму, а, стало быть, не должны подпадать под ограничения для евреев в царской России. Понятно, что я формулирую все очень упрощенно.

Профессор Шуйский спросил:

– А что ты думаешь о том, где Фиркович нашел этот кодекс?

Иван Иванович пожал плечами:

– Точно это никто не знает. Считается, что в Бахчисарае, в синагоге, но я все же склонен думать про Феодосию.

Хрусталев поправил очки:

– А можете пояснить ход своих мыслей?

Иван Иванович улыбнулся:

– Да тут и нечего пояснять. Такие древние документы вряд ли могли попасть в Крым, минуя Кафу. И мне кажется, они не избежали внимания Ходжи Бикеш бен Кёккёза, знакомого историкам как Хозя Кокос, потому что его собрание древних манускриптов было известно далеко за пределами Крыма. Кстати, именно для него тверской купец Афанасий Никитин написал свой отчет о командировке, известный нам как «Хождение за три моря».

–Да? – искренне удивился Хрусталев, – я не знал об этом.

Шуйский шутливо поднял палец:

– Есть многое на свете, друг мой Леша, что и не снилось нашим мудрецам.

Все рассмеялись. Разговор еще какое-то время крутился вокруг Крыма – видно было, что собеседникам доставляет удовольствие набрасывать друг другу какие-то малоизвестные факты. Наконец, они обменялись номерами телефонов и разошлись. И почему-то Иван Иванович был уверен, что Хрусталев обязательно позвонит, и их знакомство продолжится. Так и получилось.

Иван Иванович присел на перевернутую деревянную лодку и, подняв веточку, начал рисовать на песке замысловатые знаки. Это помогало ему выстраивать в уме продолжительные логические цепочки, продумывая варианты. И все они приводили к тому, что надо было ехать в Москву…

5. Янка

Янка любила это время – после обеда университет пустел, замолкал, и время словно замедлялось. И можно было просто поговорить на отвлеченные темы с кем-нибудь из своих новых друзей. Старый профессор, отец Хризостом, привычным жестом откинул с лица прядь длинных седых волос и насмешливо посмотрел на Янку. Они сидели в его маленьком кабинете, забитом книгами до самого потолка – здесь было настоящее царство знаний.

– Ну что, русская девочка, съездила в гости к русским князьям?

Янка улыбнулась в ответ:

– Там от русских князей уже ничего не осталось, одни воспоминания…

Прошедшие выходные у нее выдались насыщенные – она и не планировала никуда ехать, но все получилось спонтанно. Куратор Янки, отец Теодор, перехватил ее в коридоре университета после лекции по истории религии и спросил:

– Иоанна, ты как смотришь на то, чтобы съездить во Флоренцию? Две монахини из Успенского монастыря едут туда на конференцию, мне бы хотелось, чтобы ты их сопровождала. Тебе пригодится – опыта наберешься, с людьми познакомишься…

Конечно, она согласилась и уже через три часа сидела в купе поезда вместе с двумя милыми старушками – матерью Еленой и матерью Иунией. Они сразу же разговорились и быстро подружились. Мать Иуния была такой старой, что лично знала папу Пия Двенадцатого. Это как раз он в середине пятидесятых годов учредил в Риме женский католический монастырь, где служили по византийскому обряду, и мать Иуния оказалась в числе самых первых сестер.

Бабулькам все было интересно – они закидывали Янку вопросами все четыре часа дороги. Она рассказывала им про себя, про свою учебу в Григорианском университете, про Россию и даже про Джема. Зато во Флоренции мать Иуния проявила себя как профессиональный гид и провела потрясающую экскурсию – казалось, ей известно каждое здание, и она была готова подробно говорить о нем.

Они пешком прошлись от вокзала до Пьяцца дель Дуомо, где находится кафедральный собор Санта Мария дель Фьоре. Янка поймала себя на мысли, что ей хочется кричать во все горло от переполнявших ее чувств. Конечно, у нее за два года в Риме уже выработался некоторый иммунитет к окружавшей ее красоте, но во Фло она испытала совершенный восторг.

Мать Иуния придерживала Янку под локоть и неторопливо говорила, давая прочувствовать каждое слово:

– Ты знаешь, что флер-де-лис, королевская лилия, является гербом Флоренции? И это символ Непорочной Девы Марии и Благовещения. Вот собор и посвящен Святой Деве Марии с цветком лилии в руке. Дель Фьоре.