Евгений Габрилович – Приход луны (страница 83)

Аросин протянул странички почтовой бумаги. Начальник пробежал их махом.

— Дичь! — суммировал он. — Пройдем, охота потолковать, — сказал он Аросину.

Они вышли. А когда снова вошли, начальник сказал мне:

— Ну, вот, надо только с человеком по-людски поговорить, и все станет в ажур. С утра она будет дома.

— Вы в этом убеждены? — спросил я.

— А почему бы! — сказал начальник политотдела.

…В сумерках он ушел в райком. Я отправился в театр: шефская группа ставит «93-й год» Гюго, кем-то инсценированный. Гаснет свет, раздвигается занавес. Слышен топот, это идет отряд республиканцев во главе с сержантом. У картонного дерева он наталкивается на женщину.

Спектакль начинается следующим образом:

«С у ф л е р. Послушайте, что вы тут делаете?

С е р ж а н т. Послушайте, что вы тут делаете?

С у ф л е р. Еще минута, и вас бы застрелили.

С е р ж а н т. Еще минута, и вас бы застрелили.

С у ф л е р. Где ты родилась?

С е р ж а н т. Где ты родилась?

С у ф л е р. Не знаю.

Ж е н щ и н а. Не знаю.

С у ф л е р. Где ты жила?

С е р ж а н т. Где ты жила?

С у ф л е р. Не знаю.

Ж е н щ и н а. Не знаю».

Спектакль окончен. Иду в читальню. Час поздний, но тут полно. Подхожу к стенду с книгами: Пушкин, Чехов, Тургенев, Толстой. Беру томик Чехова.

«— Мой сыночек весь день мучился, — сказала Липа. — Глядит своими глазочками и молчит… Господи батюшка, царица небесная!.. И скажи мне, дедушка, зачем маленькому перед смертью мучиться? Когда мучается большой человек, мужик или женщина, то грехи прощаются, а зачем маленькому, когда у него нет грехов? Зачем?

— А кто ж его знает, — ответил старик.

Проехали с полчаса молча.

— Всего знать нельзя, зачем да как, — сказал старик. — Птице положено не четыре крыла, а два, потому что и на двух лететь способно; так и человеку положено знать не все, а только половину или четверть. Сколько надо ему знать, чтоб прожить, столько и знает…

Старик зевнул и перекрестил рот.

— Ничего… — повторил он. — Твое горе с полгоря. Жизнь долгая, — будет еще и хорошего и дурного, всего будет. Велика матушка Россия! — сказал он и поглядел в обе стороны. — Я по всей России был и все в ней видел, и ты моему слову верь, милая. Будет и хорошее, будет и дурное. Я ходоком в Сибирь ходил, и на Амуре был, и на Алтае, и в Сибирь переселился, землю там пахал, соскучился потом по матушке России и назад вернулся в родную деревню… А домой приехал, — как говорится, ни кола ни двора: баба была, да в Сибири осталась, закопали. Так, в батраках живу. А что ж? Скажу тебе: потом было и дурное, было и хорошее. Вот и помирать не хочется, милая… Значит, хорошего было больше. А велика матушка Россия! — сказал он, и опять посмотрел в стороны, и оглянулся».

…Возвращаюсь поздно. Начальник зовет меня на ночлег к себе в комнату. Он ложится на раскладушку, где спит всегда. Я — на коротенькую кушетку.

Живет он в большом помещичьем доме, однако весь дом давно растрескался, обвалился и заколочен. Осталась в целости одна только комната, правда большая. На стене оленьи рога, миниатюры начала прошлого века. Маленький, дамский рабочий столик. Репродукции с Сомова и с Крамского. Высокий киот, откуда извлечены все иконы, за исключением одной — образа Миколы Мирликийского. Это все, что удержалось от помещика.

На рассвете я просыпаюсь. Начальник не спит — огонек папиросы. В дымном, робко бегущем рассветном луче чуть виден Крамской и дамский рабочий столик. Микола кажется странным и темным среди пустого киота.

Не сплю и я. Мы оба молчим. Рассвет набирает скорость. Я спрашиваю:

— Не спите?

— Не сплю.

— Почему?

— Да вот, думаю.

— О стратегии?

— О стратегии.

Поворачиваюсь, закрываю глаза. Не спится. Проходит час. Опять поворачиваюсь к нему. Не спит.

А велика Россия!

Легкая душа

Это была удивительная семья: всего двое — муж и жена. И, как говаривал муж, может, это и к лучшему, свободнее в передвижениях по грешной земле. А им приходилось передвигаться много и нелегко. Он работал в спортивной газете, однако не в качестве тех репортеров, что мотаются по стадионам, освещая соревнования, восхваляя одних и порицая других, — впрочем, с большой осторожностью, чтобы не причинить нравственной травмы спортсмену и не повлиять тем самым на его результаты. Об этом, предостерегая, шли в редакцию письма болельщиков, тренеров, да и самих атлетов, когда репортер позволял себе вольность в оценках. Нет, мой герой был газетчиком рангом повыше, ему доверяли суммарные обзоры о спорте вообще и роли спорта в нравственном климате общества. В тех же случаях, когда моему герою (будем звать его Васей, хотя ему сильно под пятьдесят) надоедали такие обзоры, его бросали на фельетоны. Вот уж тут приходилось поездить! Он писал фельетоны звонко и весело, с радостным вдохновением, несоизмеримым с тем, что осеняло его при работе над обобщениями.

Но — странное дело! — хотя заметки о матчах считались в редакции ниже его газетных возможностей, он сам от себя ходил на все футбольные битвы и сам для себя писал отчеты о них. Все это никогда не печаталось. И в платяном семейном шкафу, внизу, рядом с обувью, лежали свертки с отчетами о футбольных боях, давно отгремевших, забытых, стертых матчами других поколений.

Кроме того, Вася писал спортивный роман. Сюжет был прост — Вася всегда говорил, что сюжет обязан быть простым и спокойным, — о парне из дальних мест, на которого обратил внимание тренер, потом у этого тренера перехватил его другой тренер, потом третий, и парень попал в Москву в руки четвертого. Тот сделал из него знаменитость, парень прославился, и теперь в творческих муках Вася решал, как поступить с ним дальше. Казалось, не совсем ловко кончать роман сверканием славы — тут нет ни проблем, ни драмы. Однако, с другой стороны, как быть? Что делать с героем, который прославился на весь мир? И Вася томился и маялся и вовсе измаялся бы, если бы не жена его Зина, ее лучезарный нрав и легкая душа.

Зина была весела, энергична, не очень красива, но в полной мере мила. Работала она замзавотделом снабжения огромного завода. Этот завод был известен каждому, его знала и уважала страна. Однако и здесь случались неполадки, притом не легкие. В значительной мере они были связаны с делами снабжения и, значит, касались замзава Зины — ответственной за планомерный поток сырья, строительных материалов и запчастей.

Подводили смежники. Душили недопоставки. Подрывали нехватки того, что давным-давно должно было находиться на заводских складах. И вот тогда выбивать все это недопроизведенное, невысланное или недопоставленное приходилось Зине. Где только она не побывала за эти годы! Заводы, пакгаузы, конторы, причалы. Ночевки в гостиницах всех рангов и уровней: от люксов, снимаемых на четверых, до номеров, куда за нехваткой коек забрасывали и мужчин и женщин гуртами, отарами. Езда в буранах, по непролазу. Шум, давка, столовки, толпы дорожных, вспотевших, чемоданных людей, болтавших, молчавших, хохочущих, горевавших, восторженных, проклинавших, рассказывавших свою жизнь и уходивших, махнув рукой, так и не досказав. Она научилась есть на лету, спать где прихватит ночь, куда прибьет судьба, сопрягаться в пути, неожиданно для себя, с чужими свадьбами и поминками, не чураться веселых компаний, когда того требовали дела. Научилась ругаться. Поначалу бранилась застенчиво, как-то уж слишком по-женски, хотя и произносила при этом все нужные слова. Потом окрепла, приобрела уверенность, убежденность и стала ругаться как подобает, как отстоялось веками, привнося варианты, неожиданные даже для грузчиков, взваливавших ящики на платформы грузовиков. И все же в этом потоке непотребных, скандальных слов было что-то приятное, женское, заставлявшее тех, на кого он обрушивался, улыбаться и бормотать:

— Вот это бабец! Эта не пропадет!

И, представьте, она доставала заводу все самое нужное, трудное, недоставаемое, преодолевала самое неповоротливое, угрюмое, самое желчное и недружелюбное. Кокетством и бранью — могучая смесь, всесильная на земле. И возвращалась с триумфом к себе на родной завод, в свой дом, в свой уют, к своему Васе, который с восторгом встречал ее, приготовив обед.

Они обедали и целовались, смотрели телек и целовались, читали вслух книжки и целовались и отправлялись спать на розовых простынях, по случаю купленных Зиночкой где-то в Сибири. И тут уж целовались вовсю, потому что такой исход странствий, поземок, томительных ожиданий в приемных, брани, погрузок и выбиваний был доступным, законным и венчал собою все.

Как чудесно проводили они дни, а порой и недели, когда Зина стояла на якоре, свободная от поездок, потому что в делах снабжения царил покой. Они ходили в театры, смотрели кино, спорили о писателях и актерах и даже вместе ездили на рыбалку в моторной лодке, одолженной у приятеля, чья многодетность влекла его к хлопотам о молочной кухне и прочим мелким, даже ничтожным житейским делам, лишая счастья видеть задергавшийся на ясной глади реки поплавок. Их супружеское согласие было так наглядно, что даже кумушки во дворе не спорили, что Вася — невиданный муж, а Зиночка — легкая душа.

Но вот кончался покой, и опять гудел телефон, и подписывалась командировка, опять возникал потрепанный чемодан — верный друг, вечный странник, и Зиночка, обув валенки или специально сшитые для дальних дорог тяжелые, стойкие, не подвластные оказиям сапоги, отправлялась в путь. И сразу же за порогом своей квартирки становилась другой — упрямой, скрипучей, матерной, готовой спать под дождем, на скалах, в песках, но выбить хром или пиломатериалы.