Евгений Габрилович – Приход луны (страница 58)

— Я сам так думаю.

— Думай, но не философствуй, — посоветовала Альбина. — Философия не твой профиль. — И, получив билеты, приказала. — А теперь прямиком на Сорокин Ввоз, чтоб он провалился!

В домике Степаниды перед удивленной Катей стоял вымокший Петр. Сани уже не было.

— Насквозь! — определила Катя, ощупывая его. — Как это тебя угораздило?

— Попал под поливку, — объяснил Петр. — Задумался и попал. Я часто задумываюсь.

— «Задумываюсь!» — ласково передразнила Катя. — Ах ты, моя разиня! Раздевайся, — скомандовала она. — Где у тебя белье?

Петр кивнул на шкафчик. Катя открыла дверцу, там все было в куче — сорочки, трусы, куртки, брюки.

— Ну-ну! — оторопела Катя. — Как можно так жить? — Она вытянула мятую сорочку и перекинула Петру. — Переодевайся. Да не стесняйся, чего уж тут!

Петр, сконфуженно стягивая мокрые брюки, спросил:

— А трусы?

— Хватай! — Катя бросила ему трусы. — Э, — сказала она ловко, по-женски разбираясь в сумбуре шкафчика и разглядывая вещи на свет. — Да тут половину надо подштопать. Это — в чистку, это — стирать! У тебя есть таз? Что у тебя вообще есть по хозяйству?

— Ничего, — уныло сознался Петр.

А Катя продолжала разбираться в его пожитках. Странный свет озарил ее глаза, коснулся всего ее облика. Движения стали мягче, женственнее, как-то душевно увереннее, сильнее. Она на наших глазах, как бы наплывами, превращалась из девочки в женщину — хранительницу и защитницу очага. Исчезла вытренированная грация, и появилась та грация любви, бережности и озабоченности, которые извечны в женщине, когда у нее есть дом, семья.

— Ладно, я все постираю, подштопаю, — говорила Катя. — Мне это только в радость. Прикуплю кое-что… Слушай, — вдруг вскользь осведомилась она. — А кто эта девушка, которая приходила сюда и кричала «он мой, он мой»?

— Она приходила? — спросил, растерявшись, Петр, успевший натянуть лишь одну брючину.

Его смущение насторожило Катю. Допрос стал дотошнее и острее.

— Она сказала, что тут все ее и что она тут главная. Ты что, дружил с ней?

— Дружил, — упавшим голосом покаялся Петр.

И натянул другую брючину.

— И она жила тут?

— Случалось, — сознался Петр.

Молчание. И вслед за этим — рыдание. Обливаясь слезами, Катя бросилась на кушетку, лицом к стене. Петр в отчаянии бегал по комнате.

— Пойми, я ее не любил. Не любил…

— Но она жила тут.

— И что? Разве я мог предвидеть, что встречу тебя?

Рыдания.

— Как ты мог дружить с этой жабой?

— Положим, она не жаба.

— Ах, ты еще ее защищаешь?

— Зачем чернить человека?

— Так-так. Скажи еще, что она скромная, робкая.

— Она вправду скромная, — согласился Петр. — Но какое это имеет значение, если я люблю не ее, а тебя?

— Ну, вот что, — Катя решительно встала с кушетки. — Я немедленно уезжаю.

— Нет! — Петр бросился к ней.

— Отойди!

— Сядь, я тебе все объясню.

— Отойди!!

— Прошу тебя, сядь.

— Нет!!!

— Ну хочешь, я на колени встану, — взмолился Петр и встал на колени, как если бы это было в девятнадцатом веке или даже пораньше.

…Когда Егор и Альбина вошли в комнату, Петр все еще стоял на коленях, но Катя уже сидела.

— Браво! — сказала Альбина в дверях. — Как романтично. Убиться можно. Ладно, кончайте цирк! Вставай, Екатерина, едем.

— Я не поеду сегодня, — твердо сказала Катя.

— Позволь, как это — не поедешь? Существует решение, тебе оказана огромная честь. Надо сутками тренироваться. Народ возлагает надежды. Ты что — смеешься?!

— Но я не могу оставить его сейчас одного, — повторила Катя.

— Да кто он тебе? Блажь! Дурь! И что значит — не могу, когда дело идет о чести страны? Где твоя воля и самолюбие? Не могу… Пересиль!

— Не торопите меня, — взмолилась Катя. — Обождем еще два-три дня, пока все решится с его балетом.

— Какие три дня? — вскричала Альбина. — Каждый час на вес золота. Какой балет?!

— Но ведь я… — пискнула Катя.

Впрочем, и на этот писк у Альбины тут же нашелся ответ:

— Ты — это уже не ты, а много-много других, которые выпестовали тебя, научили. Тебя ждут, надеются. Двинули!

— Нет.

— Егор, почему ты молчишь? — накинулась Альбина Васильевна.

— Я не молчу, — отозвался тренер.

И надо же, как раз в этот момент часто-часто зазвонил телефон. Петр ринулся в коридор.

— Да… Да… Да! — заговорил он в трубку, сперва порывисто, потом потрясенно, потом совсем тихо.

Он медленно положил трубку на рычаг и застыл.

Рядом возникла трепещущая Катя.

— Балет не принят, — сообщил Петр.

В коридорчике появились Егор и Альбина.

— Балет не принят, — повторил Петр.

— Ну и что? — сказала Альбина. — Подумаешь! Никто не застрахован от поражений. Не принят, — значит, есть тому основание. Сочините другой. Сообразно требованиям. Поехали, Катя!

— Вот теперь-то я уже ни за что не поеду, — закричала Катя. — Не оставлю его в такой беде. Господи, как вам это объяснить, чтобы вы сообразили?

Альбина примолкла, озадаченная этим взрывом. Однако и на взрыв у нее был ответ.

— Сочувствую, — уже несколько другим тоном проговорила она. — Конечно, в человеке есть много такого, что немыслимо отрицать. Однако люби, но не забывай про гражданский долг. К тому же есть понятие «надо». Оно управляет любой организованной жизнью, перед ним все — ничто. Пошли!