Евгений Габрилович – Приход луны (страница 29)

— Лед! — коротко приказал профессор.

И Саша устремилась из кабинета, через соседнюю комнату, где снова все взволнованно и тревожно расступились перед ней.

Ночь. Кабинет Ленина слабо освещен затененной абажуром лампой. В кресле спит профессор. У стола, что-то читая, сидит Саша — она дежурит.

Зашевелился за ширмой Ленин, послышался вздох. Саша насторожилась. Еще вздох. Саша на цыпочках направилась к ширме. Робко, чтобы не разбудить, коснулась руки Владимира Ильича — проверить пульс. Вдруг Ленин открыл глаза.

Некоторое время он недоуменно вглядывался в это тревожное и робкое девичье лицо, склонившееся над ним, потом спросил:

— Это кто?

— Сестра, — пролепетала Саша. — Только вам нельзя разговаривать, — добавила она едва слышно.

— А, сестра… — повторил Владимир Ильич.

Он лежал неподвижно. Но вот что-то осветилось в уголках губ, быстрый лукавый огонек побежал к глазам. И вот уже засмеялись глаза — одни глаза — веселым, лукавым светом.

— А зовут как, сестра? — спросил Владимир Ильич.

— Саша… Только вам нельзя говорить, — снова тихо сказала Саша. — Надо слушаться, Владимир Ильич! — добавила она уже решительнее и тверже.

А он смотрел на нее, на ее косички, увязанные на голове, на ее юное встревоженное и строгое лицо, и глаза его смеялись все веселее.

— Ну-с, будем знакомы, — сказал он. — Сашенция! Будем знакомы.

— А ведь весной, товарищи, он был вовсе плох, — слышен звонкий девичий голос. — Слабый, худой, бледный — жуть! Совсем не ходил. Посидит минут пять возле террасы на кресле — знаете, кресло такое на колесах… для больных — и тут же домой.

Под звук этого голоса аппарат панорамирует: огромный, в копоти цех завода. Рабочие тесным кольцом обступили большой токарный станок, на котором, как на трибуне, стоит Саша. И слушают, затаив дыхание, каждое слово.

— Доктора день и ночь дежурили… А с каждым днем все хуже и хуже… Жестокие головные боли. Речь отнялась.

Наступило молчание. Потом чей-то голос недоверчиво переспросил: — Как это — отнялась?

— Вот так… Вовсе не говорил. Ни слова.

Среди гробового молчания раздался сердитый голос:

— Ты что чепуху докладываешь-то?

— Честное слово, не говорил! — горячо заторопилась Саша и прижала руки к груди, как бы для вящей убедительности. — Вот оно как было, товарищи.

— Да что ты о том, что было! — яростно гаркнул кто-то. — Ты о том, что есть!

— Тише! — прикрикнул на него человек в кожанке и высоких сапогах, — видимо, руководящий собранием. — Веди информацию, — обратился он к Саше.

— А сейчас уже ходит, товарищи, — сказала Саша, и радостная улыбка пробежала по ее лицу. — Каждое утро гуляет. За утро мы с ним чуть не весь парк обойдем… По грибы.

Гул прошел по цеху. Все заулыбались, жадно ловя каждое слово.

Послышались возгласы:

— Ишь ты!.. Слышь, ходит Ильич!.. По грибы!..

— Имеется резолюция! — высоко поднял руку рабочий из задних рядов.

— Не чуди! — недовольно отмахнулся от него человек в кожанке. — Продолжай! — кивнул он Саше.

— Он все тропки грибные знает! — воскликнула Саша, и все засмеялись, одобрительно и радостно переглядываясь. — Ну, правда, он в этом доме и раньше бывал: в первый раз жил там после эсеровского ранения… Вот, значит, погуляем и сядем около двух дубков. Смотрим, как в городки играют, — заключила Саша и поспешно отвела взгляд от юноши, который стоял совсем близко и не сводил с нее восторженных глаз.

— Это кто же играет-то? А?

— Из охраны ребята.

— Играют! — послышался желчный голос. — Играть-то они играют! А вот как охраняют?

— Уж это вы, товарищи, не беспокойтесь, — оживленно сказала Саша. — Там от ЦК к Ильичу такой дядька для охраны поставлен — ох! Никого не подпустит! Сквозь землю видит. Ох ты! — добавила она под общий смех. — Ну, значит, посмотрим на городки и домой…

И снова радостный шелест прошел по цеху. И опять все заулыбались, заговорили:

— Ну и ну!.. Выздоравливает Ильич!.. Давай, давай дальше! — с любопытством говорили рабочие.

Но в этот миг снова встал все тот же рабочий в задних рядах.

— Товарищи! — крикнул он. — Значит, вот так… Вот так, значит… Есть резолюция!.. Не перебивай! — крикнул он человеку в кожанке, который жестом пытался его остановить. — Значит, есть резолюция, чтобы Ильич поскорее выздоравливал! Товарищи доктора! Почему так медленно? Что за причина? Капиталисты радуются!.. На-ка-ся, хрен вам в зубы, матери вашей черт! — крикнул он по адресу невидимых капиталистов и погрозил им кулаком под общее ликование цеха. — И что за болезнь за такая, дьявол ее побери, — снова выкрикнул он, побагровев от гнева, — что доктора никак с ней не справятся? Выздоравливай, дорогой Ильич! Ждем — недождемся. Значит, так… Так, значит… Это одна резолюция. А теперь другая: споем-ка, товарищи, за здоровье Ленина «Третий Интернационал».

Он затянул первую строчку, все подхватили. Мощные звуки «Интернационала» взметнулись к темной, пыльной стеклянной крыше цеха и поплыли среди станков, взывая к борьбе и жизни. Пели все. Пела Саша. А рядом с ней стоял тот самый молодой паренек, который все время глядел на нее во время ее речи. Пели самозабвенно и горячо, словно мощь этой песни могла влить новые силы в грудь Ильича и помочь ему в жестокой схватке с болезнью.

…Саша с известным нам пареньком (звать его Коля) шла по двору завода. Человек в кожанке — тот самый, что руководил собранием, — шел с ними и говорил, обращаясь к Саше:

— Ну что ж, молодец!.. Нашла общий язык с пролетариатом. Разговор вышел честный, партийный. — И, обернувшись к Коле, дополнил: — Это ты, Николай, славно придумал, чтобы она рабочим о Ленине рассказала. — Он помолчал, ласково похлопал Колю по плечу и подмигнул Саше. — Ну что ж, брат, обсудили мы твой вопрос… Твое заявление в партячейку, чтобы жениться тебе на ней, — он кивнул на Сашу.

— Обсудили, товарищ Трофимов?! — Коля едва не задохнулся от волнения.

— Обсудили, — сказал тот. — Взвесили все. Активность была большая. Отказали.

— Как — отказали?! — У Коли от ужаса прилип к гортани язык.

— Повременить надо, — сердечно сказал Трофимов. — Мировая революция на носу, каждый человек на учете, а ты — жениться. Пойдут пеленки, разложишься, поддашься нэповской накипи, — с искренней ненавистью к этой накипи проговорил он, — потеряешь, брат, боевой упор. Молод!

— Как же, товарищ Трофимов, — горестно пробормотала Саша. — Ведь вы месяц назад обещали.

— Не чуди! — сказал он уже построже. — Тебе-то уж вовсе стыдно нюни-то разводить. Ты теперь рядом с Лениным, учись у него принципиальности. Что бы Ленин сказал, если бы все мы в партии поженились?! Гляди, что в Англии делается? А в Германии?.. Ну, ладно, бывайте! — прощаясь, дружелюбно закончил он.

Совершенно убитые шли Саша и Коля к выходным воротам завода. У ворот Коля остановился и забормотал, обращаясь к Саше:

— Оно, конечно, не могут они нам запретить жениться, но, может, все же правда полгода повременим… Правда, гляди, что делается-то? А? В Германии демонстрации… В Болгарии революция…

— «Демонстрации»! — вдруг яростно вскинулась на него Саша. — С ячейкой не может как следует поговорить!.. Вот уж действительно нюня! Баба! — И, резко повернувшись, Саша побежала к воротам завода.

— Так, значит, вы вчера были в Москве?! — Слышен голос Ильича.

Они с Сашей гуляют по горкинскому парку.

Золотая осень. Тепло. Ленин в светлом стареньком френче, в кепке. Не действует правая, парализованная рука.

— Была, Владимир Ильич.

— Ну и что там?

Она мельком взглянула на него. Она знала, что, как всегда, он хотел выведать у нее новости, хоть крупиночку новостей.

— Как — что? — Саша была настороже.

— Что нового?

— Ничего.

— Совсем ничего? — иронически переспросил Ильич.

— Совсем, — отвела глаза Саша. — Смотрите, гриб! — кинулась она в сторону, стараясь скрыть смущение.

— Нет там никакого гриба! — сурово сказал Ленин. — Идите сюда. Актрисы из вас не выйдет!

Некоторое время они медленно шли. Саша молчала. Ленин искоса взглянул на нее.

— Гмм! — сказал он, пытаясь подойти к той же теме издалека. — Красота! Хороша осень!.. А на Волге она все-таки куда лучше. Или в Сибири. Да и даже на Дону… Гмм… Интересно, что там сейчас делается?

— Где?