Евгений Фюжен – Пепельная Любовь 2 (страница 2)

– Они ищут меня, – сказала она. – Голоса. Они ищут ту, что помнит. И они нашли тех, кто помнил меньше. Они… взяли их.

– Ты не знаешь, взяли ли.

– Я знаю. – Она отложила хлеб. – Так же, как знаю, что Морра молчит не потому, что не хочет говорить. Потому что не может.

Он смотрел на неё долго. Потом встал, подошёл к её сундуку – тому, что она привезла из Астралии, который пах ладаном и старыми свитками, – и вынул оттуда свёрток, перевязанный лентой из пепельного шёлка.

– Что это? – спросила она.

– Письмо. Пришло сегодня, пока ты была в саду. Я не хотел тревожить тебя раньше времени.

Она взяла свёрток. Лента была завязана узлом, который она узнала: не игнисианским, не астралийским. Узлом, который завязывали только те, кто жил между мирами. Пепельные, которые сохранили достаточно человечности, чтобы помнить жесты.

Внутри был лист пергамента – не обычного, из тех, что делали в Игнисе из драконьей кожи, а другого, тонкого, почти прозрачного, на котором слова не писали, а выжигали, оставляя след, похожий на паутину.

Почерк был ей знаком. Крупный, неровный, с нажимом, который продавливал бумагу.

«Они пришли в горы. Не пепельные – другие. Те, кто ждал. Морра закрыла вход в пещеру, сказала, что будет говорить с ними. Это было три дня назад. Она не выходила. Мы не можем войти – её магия держит. Я не знаю, что делать. Я боюсь, что она… что они… Пожалуйста. Вы нужны ей. Вы нужны нам. – А.»

Селена перечитала письмо три раза. Потом подняла глаза на Каэля. Он ждал, не торопил.

– Аэль, – сказала она. – Он вернулся в горы.

– Или не уходил так далеко, как мы думали.

Она покачала головой. Нет, Аэль уходил – она чувствовала это, как чувствовала его присутствие на краю сознания, там, где заканчивалась её связь с Каэлем и начиналось что-то другое, более древнее, более их. Но он вернулся. Вернулся, потому что почувствовал то же, что и она. Голоса. Зов.

– Завтра, – сказала она, и это было не предложением. – Мы идём в горы.

– Я знаю. – Каэль взял её руки в свои. Они были тёплыми, живыми, настоящими. – Но сегодня ты спишь. Потому что завтра тебе понадобятся силы, которых у тебя нет, если ты не будешь спать.

Она хотела возразить, но он уже поднялся, потянул её за собой, уложил на кровать, накрыл одеялом. Лёг рядом – не касаясь, но близко, так, что она чувствовала тепло его тела, слышала его дыхание, чувствовала, как его спокойствие перетекает в неё через связь, которую они создали и которая всё ещё работала, несмотря ни на что.

– Ты не спишь, – прошептала она.

– Я посторожу, – ответил он. – Чтобы голоса не пришли.

Она закрыла глаза. И в темноте, которая не была полной, потому что он был рядом, она позволила себе провалиться в сон, зная, что он удержит её, если она начнёт тонуть.

Часть IV. Утро перед дорогой

Рассвет был серым, но не тем серым, которым пугали пепельные тучи. Это был серый чистого неба, которое только училось быть прозрачным. Селена стояла у ворот Игниса, и её сапоги тонули в пепле, который за три года так и не убрали до конца – оставили как напоминание.

Каэль был рядом. За их спинами – двое из Совета, которых они не просили, но которые настояли: Корвин и молодая жрица из Астралии, которую прислал отец, чтобы «помогать и учиться». Селена не помнила её имени – слишком много имён, слишком много лиц, слишком много памяти, которая не хотела уходить.

– Вы не должны идти одни, – сказал Корвин. Его лицо было жёстким, но в глазах – беспокойство, которое он не мог скрыть. – Если то, что вы говорите, правда… если в горах проснулось что-то, что охотится на память…

– Мы не одни, – ответил Каэль. Его голос был спокойным, но в нём звучало то, что делало споры бесполезными. Он научился этому за три года – говорить так, что никто не перечил. Не властью, а уверенностью. – Мы идём, чтобы говорить. Не сражаться.

– А если говорить не получится? – спросила жрица. Её звали Лира, вспомнила Селена. Лира, дочь торговца, которая пришла в жрицы, потому что хотела помнить больше, чем могла.

– Тогда мы придумаем что-то другое, – сказала Селена. – Мы всегда придумываем.

Она повернулась к воротам. За ними – горы, которые когда-то были угрозой, потом стали домом, а теперь снова стали чем-то неизвестным. Она чувствовала их присутствие, как чувствовала свой собственный пульс. В них что-то изменилось. Или вернулось.

– Ты готова? – спросил Каэль.

Она посмотрела на него. На его обсидиановые глаза, в которых жил её свет. На его руки, которые когда-то забирали, а теперь отдавали. На человека, который стал её выбором, её связью, её вместе.

– Готова, – сказала она.

И они шагнули за ворота.

Пепел под ногами был глубже, чем в городе. Он поднимался при каждом шаге, оседал на одежде, на лице, на языке. Но это был уже не тот пепел, что помнил смерть богов. Это был пепел, который помнил жизнь. Странную, хрупкую, но жизнь.

Селена шла, и голоса, которые мучили её ночью, молчали. Может, потому что она приближалась к ним. Может, потому что они ждали. Может, потому что Каэль шёл рядом, и его присутствие – его выбор быть здесь – было сильнее их зова.

Они прошли мимо места, где когда-то стояла пещера Морры. Вход был завален – не камнями, чем-то другим, чем-то, что было когда-то пеплом, а стало твёрдым, как стекло, и таким же прозрачным. За ним – темнота, в которой Селена не могла различить ничего, но чувствовала присутствие.

– Она закрылась, – сказал Каэль, касаясь прозрачной стены. Под его пальцами пошли трещины, но стена не рухнула. – Её магия. Она не хочет, чтобы кто-то входил.

– Или не хочет, чтобы кто-то выходил, – ответила Селена.

Они пошли дальше. Вверх, туда, где горы становились круче, где воздух был тоньше, где пепел почти исчезал, уступая место чёрному камню, помнившему ноги богов.

И там, на перевале, где заканчивался мир людей и начинался мир того, что было до, они увидели его.

Аэль сидел на камне, скрестив ноги, и смотрел вниз, на Игнис, который казался отсюда игрушечным, хрупким, ненастоящим. Он был… другим. Больше, чем в прошлую встречу, не размером – присутствием. Его кожа мерцала, когда он поворачивал голову, показывая то пепел, то звёзды под ней. Его глаза – оба цвета сразу, смешанные, союзные – были открыты, но смотрели не на них, а сквозь них, туда, где горы встречались с небом.

– Ты пришла, – сказал он, и голос был неожиданно человеческим. Усталым, испуганным, молодым. – Я знал, что ты придёшь.

– Что случилось? – Селена подошла ближе. Каэль остался на шаг позади – не из осторожности, из уважения. – Где Морра?

– Она там. – Аэль кивнул в сторону гор, туда, где склон уходил вверх, в облака, в место, которое не было на картах. – С ним. С тем, кто ждал. Они говорят. Уже три дня. Я не могу войти. Никто не может. Она закрыла всё.

– Кто он? – спросил Каэль. – Тот, кто ждал?

Аэль наконец посмотрел на них. По-настоящему. И в его глазах – в тех, что были созданы из их выбора, их связи, их любви – Селена увидела то, чего не видела никогда: страх.

– Первый, – сказал он. – Тот, кто стал пепельным до всех. Тот, кто помнит, как умирали боги. И он… он больше не хочет ждать.

Ветер донёс запах гари. Слабый, далёкий, но узнаваемый. Тот же запах, который Селена чувствовала в день, когда прибыла в Игнис. Запах драконьего топлива, запах памяти, запах начала.

– Он проснулся, – прошептала она. – Не горы. Он.

Аэль кивнул. И добавил то, от чего у Селены заледенела кровь:

– Он говорит, что помнит тебя. Что ты приходила к нему во сне, когда была ребёнком. Что ты обещала вернуться. И он ждал.

Селена покачнулась. Каэль поддержал её за локоть, и через связь она почувствовала его тревогу, его готовность защищать, его любовь, которая была единственным, что держало её на ногах.

– Я не помню, – сказала она. – Я не…

Но она помнила. Где-то глубоко, там, где спала её Память Небес, в той части, которую она отдала Каэлю, чтобы выжить, – там было воспоминание. Древнее, почти забытое. Девочка, стоящая на коленях в пепле. Глаза, которые смотрели на неё из темноты. И голос, который сказал: «Ты вернёшься. Ты помнишь. Ты единственная, кто может меня отпустить».

– Я помню, – прошептала она.

И в этот момент голоса, молчавшие всю дорогу, заговорили снова. Но теперь они были не шёпотом. Они были криком.

Приди, – звали они. – Приди и вспомни. Приди и отпусти. Приди, пока не стало слишком поздно.

Аэль встал. Он был почти такого же роста, как Каэль, но казался выше – из-за света, который исходил от него, из-за того, что он был не совсем человеком, не совсем пепельным, не совсем ничем из того, что знал этот мир.

– Я пойду с тобой, – сказал он Селене. – Я не могу войти туда, где она, но я могу быть рядом. Я могу… я могу помнить за тебя, если ты начнёшь забывать.

– А я? – спросил Каэль. – Что я могу?

Аэль посмотрел на него. Долго. И улыбнулся – той улыбкой, которую они дали ему, когда создавали, той, что была их общей, той, что говорила: вы сделали меня, и я никогда не забуду.

– Ты можешь держать её, – сказал он. – Как всегда. Когда она падает – ты держишь. Когда она тонет – ты вытягиваешь. Это твоё. Это единственное, что нужно.

Каэль кивнул. И взял Селену за руку.

Они стояли на перевале, трое, созданные из пепла и звёзд, из памяти и забвения, из выбора, который они сделали однажды и который собирались сделать снова. И впереди, в горах, где когда-то умерли боги, что-то ждало их.