Евгений Фюжен – Пепельная Любовь 2 (страница 4)

Рядом с ней – Он.

Селена не могла сказать, как он выглядит. Каждый раз, когда она пыталась сосредоточиться на его лице, оно менялось. То ей казалось, что перед ней старик, у которого глаза видели слишком много, чтобы помнить всё. То – молодой мужчина, с тем выражением, которое бывает у тех, кто потерял что-то до того, как понял его ценность. То – не человек, не существо, не форма, а просто отсутствие, вокруг которого сгустилась память, принявшая облик.

Но глаза – глаза не менялись. Они были цвета пепла, который никогда не остынет, и в них жило то, что Селена узнавала, потому что носила в себе с самого начала.

Одиночество.

Не то, которое приходит, когда не с кем говорить. То, которое приходит, когда не с кем помнить.

«Ты пришла», – сказал он, и голос был тем же, что у входа, но теперь в нём было что-то новое. Что-то, чего не могло быть у существа, которое ждало триста лет. Надежда.

– Я пришла, – сказала Селена. – Ты звал.

«Я всегда звал. С того дня, когда ты впервые увидела меня. С того дня, когда ты обещала вернуться и отпустить».

– Я не помню этого обещания.

«Ты помнишь. Ты помнишь всё. Это твой дар. Или проклятие. Как и мой».

Он поднял руку, и Селена увидела, что его пальцы – такие же непостоянные, как лицо, – держат что-то, что нельзя было удержать. Пепел. Или свет. Или воспоминание, которое приняло форму.

«Ты была ребёнком. Ты пришла сюда, как приходят во сне – не выбирая, не зная. Ты увидела меня. Ты не испугалась. Ты сказала: "Ты грустишь. Я запомню тебя, чтобы ты не был один". И ты запомнила. Ты носила меня в себе все эти годы. В той части Памяти Небес, которая спала. Которая ждала».

Селена покачнулась. Аэль поддержал её за локоть, и через его прикосновение она почувствовала то, чего не чувствовала раньше: его собственную память о ней. Он помнил её такой – девочкой, стоящей на коленях в пепле, протягивающей руку к темноте. Он помнил момент, когда она пообещала вернуться. Он помнил, потому что был создан из этого обещания, из её памяти и Каэля, из пепла и звёзд, из связи, которая началась здесь, задолго до того, как она узнала его имя.

– Это правда, – прошептала она. – Я помню.

И она вспомнила. Вспомнила, как стояла на коленях в том самом месте, где сейчас сидела Морра, как смотрела в глаза, которые видели смерть богов, как чувствовала его одиночество – такое огромное, такое древнее, что оно не помещалось в её детское сердце, но она всё равно взяла его, потому что не умела отказывать тем, кто страдает.

– Я обещала вернуться, – сказала она. – Когда вырасту. Когда научусь. Когда смогу помочь тебе уйти.

«Да», – он кивнул, и в его глазах – пепельных, вечных, одиноких – появилось то, чего она не ожидала. Слёзы. Не настоящие, не физические, но слёзы памяти, которые были тяжелее любых воды.

«Я ждал. Я ждал так долго, что начал забывать, чего жду. Я собирал память, чтобы не исчезнуть. Я забирал тех, кто помнил, потому что их память была единственным, что держало меня здесь. Я стал… тем, кем не хотел быть. Тем, кого боятся. Тем, кто забирает, чтобы не быть забытым».

Он опустил руку, и пепел между его пальцами рассыпался, падая на пол, который не был полом, исчезая в темноте, которая не была темнотой.

«Я хочу уйти, Селена. Я хочу уйти так долго, что уже не помню, каково это – не ждать. Но я не могу. Потому что если я уйду, всё, что я собрал, исчезнет. Все эти люди, все эти воспоминания, все эти жизни, которые я хранил, потому что не мог отпустить… они умрут по-настоящему. И я не хочу быть тем, кто убивает их второй раз».

Часть IV. Морра

Морра открыла глаза.

Это было неожиданно – так неожиданно, что Селена вздрогнула. Она почти забыла, что Морра здесь, что она не часть этого места, не воспоминание, не пепельная, которая растворилась в своей собственной памяти. Она была живой. Уставшей, изменившейся, но живой.

– Ты слышала? – спросила Селена.

– Всё, – ответила Морра. Её голос был сухим, как пепел, но в нём звучало что-то, чего не было в голосе Первого. Смирение. – Я пришла сюда три дня назад, потому что почувствовала, что он просыпается. Я думала, что смогу уговорить его. Что смогу помочь ему уйти, как помогла себе. Но он…

Она посмотрела на Первого, и в её взгляде было то, что Селена узнавала, потому что носила в себе каждый день. Любовь. Не романтическая, не материнская, не та, что ждёт награды. Любовь того, кто узнаёт в другом себя, сломанного, потерянного, ищущего.

– Он не может отпустить, – закончила Морра. – Потому что если он отпустит, он перестанет быть. А он боится небытия больше, чем одиночества.

«Я не боюсь, – сказал Первый, но его голос дрогнул. – Я… я не знаю, что будет после. Я помню всё, что было до. Я помню богов, их смех, их гнев, их смерть. Я помню мир до того, как он стал пеплом. Если я уйду, это исчезнет. Вся эта память – она умрёт со мной».

– Нет, – сказала Селена. – Не умрёт.

Она сделала шаг к нему. Аэль хотел остановить её, но она почувствовала его колебание через связь, которая была между ними, и послала: доверься. я знаю, что делаю. Или думала, что знает.

– Я помню, – сказала она. – Я помню всё, что ты помнишь. Не потому что я была там. Потому что моя Память Небес… она хранит не только моё. Она хранит всё, что было под небом. А ты был под небом. Все эти триста лет. Твоя память – часть неба. И если ты уйдёшь, она не исчезнет. Она останется. Со мной. С теми, кто придёт после меня.

Первый смотрел на неё. Его лицо – то, которое она могла видеть, то, которое менялось каждое мгновение, – остановилось на одном облике. Старик. Уставший. С глазами, которые видели слишком много, чтобы верить.

«Ты не сможешь удержать всё, – сказал он. – Ты уже отдала часть своей памяти Каэлю. Ты уже слабее, чем была. Если ты возьмёшь мою память, она раздавит тебя. Ты станешь мной. Ты будешь ждать, как ждал я, потому что не сможешь уйти, пока не передашь её дальше».

– Тогда я возьму не всю, – ответила Селена. – Я возьму достаточно. Достаточно, чтобы ты мог уйти. Достаточно, чтобы то, что ты помнишь, не исчезло. А остальное…

Она посмотрела на Аэля. Он стоял у входа в зал, и его кожа светилась так ярко, что почти ослепляла. В его глазах – оба цвета, смешанные, союзные – она увидела понимание. Он знал, что она предложит, ещё до того, как она сказала.

– Аэль, – позвала она. – Ты можешь? Ты создан из пепла и звёзд, из моей памяти и Каэля, из того, что было и того, что будет. Ты можешь быть хранилищем. Не для всего, но для того, что я не смогу удержать.

Аэль подошёл ближе. Его шаги не оставляли следов, но там, где он ступал, пепел загорался золотом, на мгновение становясь чем-то, что не было ни светом, ни тьмой.

– Я могу, – сказал он. – Я был создан для этого. Чтобы держать то, что другие не могут. Чтобы помнить то, что другие забывают. Чтобы быть связью между тем, что было, и тем, что будет.

Он повернулся к Первому. И в его взгляде было то, чего Селена не ожидала: не жалость, не сострадание, но благодарность.

– Ты хранил их всех, – сказал он. – Три сотни лет. Ты помнил за них, когда они не могли помнить себя. Ты дал им место, когда мир не хотел их знать. Ты не чудовище. Ты… ты был тем, кем я должен был стать, если бы они не нашли меня. Если бы не научили отпускать.

Первый смотрел на него. И в его глазах – пепельных, древних, уставших – появилось то, чего не было триста лет. Облегчение.

«Ты похож на неё, – сказал он. – На Морру. Когда она была молодой. Когда она верила, что может спасти богов. Ты веришь, что можешь спасти меня».

– Я верю, что ты можешь спасти себя сам, – ответил Аэль. – Если позволишь.

Часть V. Обмен

Ритуал начался без слов.

Селена чувствовала, как Память Небес просыпается в ней – не вся, не та, что ушла к Каэлю, но достаточно, чтобы видеть. Она видела Первого не как старика, не как тень, не как существо, которое меняет облики. Она видела его таким, каким он был триста лет назад. Жрецом, который стоял на коленях перед умирающим богом и обещал помнить. Который взял в себя пепел, чтобы бог не исчез полностью. Который не знал, что пепел будет расти, заполнять его, вытеснять его собственные воспоминания, пока он не перестанет помнить, кем был, и не начнёт помнить только то, что взял.

– Я помню тебя, – сказала она. – Не только то, что ты помнишь. Я помню тебя. Жреца, который любил своего бога не как слуга, но как друг. Который не мог позволить ему исчезнуть. Который сделал выбор, не зная цены.

Первый посмотрел на неё, и его лицо – то, что она видела сейчас, старика, который плачет пеплом, – стало чётче, стабильнее.

«Я не знал, – сказал он. – Я думал, что смогу удержать его. Что моя память будет достаточно сильной. Но бог был слишком большим. Слишком тяжёлым. И я… я стал им. Не богом – его могилой. Его тюрьмой. И своей собственной».

– Теперь ты можешь отпустить, – сказала Селена. – Не его – себя. Он уже ушёл. Триста лет назад. Ты не держишь его. Ты держишь себя, который не может перестать помнить.

Она протянула руку. Аэль сделал то же самое. И Первый – медленно, как человек, который учится ходить заново, – протянул свои.

Касание было не физическим. Оно было памятью. Селена чувствовала, как в неё втекает нечто огромное, тяжёлое, почти невыносимое – но не разрушающее, как она боялась. Потому что она не брала всё. Она брала только образы. Только то, что могла удержать. Только то, что не сломает её.