Евгений Фюжен – Печать забвения (страница 1)

Печать Забвения

Предисловие от автора:

Наверняка ты, мой читатель запутался в продолжениях, дабы узнать, что есть 3 часть саги "Протокол", перед тобой одна из альтернативных версий продолжения, которая будет также самостоятельно развиваться.

Глава 1: Пустые углы

Октябрь в Петербурге не наступал — он просачивался.

Он сочился склизкой балтийской моросью сквозь швы форменных шинелей, оседал жирной сажей на чугунных завитушках мостов и выстуживал доходные дома до самого нутра, превращая парадные лестницы в сырые каменные колодцы. После оглушительного грохота минувшего лета, когда заводские окраины дрожали от медного звона смирновского «Колокола», а уличные проповедники срывали голоса на площадях, в столице воцарилась тишина.

Но это была дурная, настороженная тишина. Она напоминала паузу перед тем, как на тонком льду Мойки с сухим щелчком разойдется первая глубокая трещина.

Глеб Сергеевич Орлов стоял у высокого окна в особняке второй гильдии купца Полуектова на Литейном проспекте и смотрел, как за стеклом расплываются огни газовых фонарей. В пальцах он привычно перекатывал тяжелый серебряный портсигар — безделушку бессмысленную, но помогавшую сосредоточиться, когда логика следствия упиралась в глухую стену.

— Вы говорите, сквозняк? — не оборачиваясь, спросил Орлов. Голос его звучал глухо и сухо, как и положено человеку, чья служба в Особом Кабинете давно отучила от лишних эмоций.

Хозяин дома, Платон Фомич Полуектов — дородный мужчина с окладистой бородой лопатой и багровым от сытой жизни лицом — нервно переминался с ноги на ногу на паркете. В руках купец комкал шелковый платок.

— Именно так, ваше благородие. Сквозняк. Да только не снизу тянет, не из щелей поддувает, а… будто из угла самого. Знаете, эдак морозом поведет, словно форточку в стужу растворили, а подойдешь — сухо, тепло, рамы наглухо законопачены, ватой с брусничным листом проложены. А горничная Палашка вчерась чашку с кофием туда понесла — и забыла, зачем шла. Встала как пень, глаза оловянные, чашку оземь бросила и глядит в угол. «Что, — кричу, — дура, творишь?» А она мне: «Там, барин, ничего нет». Да ведь и впрямь ничего нет! А почему страшно?

Орлов наконец повернулся.

Купец выглядел не столько испуганным, сколько глубоко, до физической дурноты сбитым с толку. В его взгляде читалась та особенная, жалкая растерянность, которая случается с людьми практического склада ума, когда в их налаженном быту обнаруживается прореха, не поддающаяся расчету в гроссбухе.

Рядом со старинной голландской печью, облицованной синими кобальтовыми изразцами, опустившись на корточки, сидела Анфиса Ветрова.

Ее темное шерстяное пальто с простым дорожным воротником промокло у подола — они добирались сюда на извозчике под хлестким дождем. Анфиса сняла тонкие кожаные перчатки и держала ладони в нескольких вершках от плинтуса. Пальцы ее чуть заметно подрагивали, тонкие запястья казались хрупкими на фоне массивной чугунной заслонки.

Орлов наблюдал за ней. За прошедшие месяцы Ветрова почти не изменилась внешне: все та же упрямая складка меж темных бровей, тот же внимательный, проницательный взгляд больших серых глаз, умевших видеть изнанку видимого мира. Но внутри нее что-то напряглось. После событий у здания Бюро, когда ей пришлось встать живым щитом между толпой фанатиков и древними городскими тварями, в ее повадках появилась глухая, сдержанная тревога.

— Анфиса Васильевна? — тихо окликнул Орлов. — Навь?

Девушка медленно поднялась. Колени ее скрипнули в тишине парадной столовой. Она потерла ладони одна о другую, словно пыталась согреть их после прикосновения к мерзлому булыжнику.

— Нет, Глеб Сергеевич, — ее голос прозвучал тихо, сдавленно. — Если бы здесь была Навь, остался бы холод. Или запах тлена, или зов… Вы же помните, как пахнет след кикиморы или заложного покойника: стоялая вода, ржавчина, тоска. Здесь другое.

— Что именно?

— Здесь пусто, — она посмотрела на купца. — Платон Фомич, позвольте спросить: сколько лет этому дому?

— Так дед еще строил, к сороковому году подняли, — купец вытер вспотевшую шею. — Семьдесят годов почитай стоим.

— И за все эти семьдесят лет… вы когда-нибудь оставляли на ночь за печью горбушку хлеба? Или блюдечко с молоком?

Купец моргнул. Один раз. Другой. Черты его лица на мгновение словно смазались, сделались плоскими, как на плохом типографском оттиске.

— Молоко?.. — переспросил он чужим, деревянным тоном. — За печью? Помилуйте, барышня, с какой стати еду на пол ставить? Мы люди православные, купечество степенное. Мышей у нас отродясь не водилось, кота держим, сибирского, серого… А чтоб за печь… Зачем?

— Не для мышей, — настойчиво шагнула к нему Анфиса. — Неужели мать ваша не наказывала «дедушку» задобрить, когда пироги пекли? Когда дом скрипел к непогоде? Вспомните. Имя его вспомните. Хоть раз в детстве вы его окликали?

Полуектов замер. Его брови сошлись на переносице, пальцы конвульсивно стиснули платок. Орлов заметил, как вены на висках купца набухли от чудовищного умственного усилия. Человек пытался вспомнить то, что должно было лежать на самой поверхности памяти любого коренного горожанина, выросшего в старых кварталах.

— Я… — купец открыл рот, судорожно втянул воздух. — Было… вроде как сказывали… А что сказывали? Слово-то какое? До… дом… Домови… Нет, глупость какая-то. Ничего там не было. Просто угол. Каменная кладка, штукатурка, пыль. Чего вы мне голову морочите, сударыня?!

Он внезапно разозлился — той слепой, раздражительной злостью, какой человек защищается от приступа необъяснимого головокружения.

— Оставьте его, Анфиса, — негромко произнес Орлов, кладя руку в темной замшевой перчатке на плечо девушки. — Он не притворяется. Он действительно не понимает.

Орлов опустился на одно колено возле изразцовой печи. Достав из кармана сюртука складной металлический щуп с рифленой рукоятью — инструмент сугубо криминалистический, казенный, — он провел наконечником вдоль узкого зазора между дубовым плинтусом и полом.

Железная воля Орлова — его собственный, врожденный дар глушения аномалий, то самое лезвие внутренней концентрации, которым он разрубил энергетический контур смирновского «Колокола» — спала внутри него, свернувшись тугой пружиной. Но сейчас она даже не шевельнулась. Не было давления чужой магии. Не было тяжелого эфирного жужжания механизмов Ярославского.

Была абсолютная, противоестественная стерильность. Словно из этого угла выкачали не просто духа — выкачали сам факт того, что в этом доме когда-либо жили сказки, шепотки за перегородками и суеверный детский трепет.

Щуп зацепил что-то крошечное. Раздался тонкий стеклянный звон.

— Посветите, — бросил Орлов.

Анфиса сняла со стены тяжелый латунный канделябр со свечами и наклонилась ближе. Желтый колеблющийся огонек выхватил из полумрака крошечный предмет, лежавший на паркетной щели.

Это был осколок.

Не больше ногтя мизинца, удивительно ровный, треугольной формы. Но стекло было необычным: толстое, с идеально отшлифованной кромкой, отливающее не привычной бутылочной зеленью невских мастерских, а глубоким, чернильно-фиолетовым оттенком.

Орлов достал пинцет, бережно подхватил осколок и поднес к пламени свечи.

— Оптическое, — констатировал следователь. — Тяжелый флинтглас высокого качества. В казенных мастерских такое идет на цейсовские объективы или дальномеры для военного флота. Но гляньте на поверхность.

На полированной грани стекла лежал тончайший, радужный налет. От него исходил слабый, едва уловимый запах — резкий, аптечный, щекочущий ноздри.

— Эфир? — нахмурилась Анфиса, принюхиваясь.

— Коллодий, — поправил Орлов. — И соли бромистого серебра. Так пахнет в фотографических ателье на Невском, когда господа фотографы готовят мокрые пластины для портретов. Фиксаж, гипосульфит.

— Фотография? Здесь? — Анфиса покачала головой. — Платон Фомич, вы приглашали фотографа в дом?

Купец опешил: — Да упаси господь! Сниматься — грех один, да и дорого. Дочку по весне хотели свезти на Большую Морскую к Левицкому, к помолвке, да передумали. Сюда никто с аппаратом не входил, крест святой кладу!

Орлов опустил осколок в маленький стеклянный флакон для вещественных доказательств и плотно запечатал пробкой.

Затем он поднялся во весь рост и еще раз оглядел комнату. Теперь он видел то, чего не заметил сразу. На обоях в углу за печью виднелся бледный, четкий прямоугольник — будто здесь долгое время висела небольшая рама, защищая бумагу от копоти и выцветания. Но стены были чисты. На самом паркете виднелись три крошечные круглые вмятины.

Следы от ножек тяжелого фотографического штатива.

— Поехали, Анфиса Васильевна, — тихо сказал Орлов. — Здесь нам больше делать нечего.

— А как же… угол? — растерянно крикнул им вслед купец, когда они уже выходили в полутемный коридор. — Что с холодом-то делать, ваше благородие? За чей счет ремонт?

— Заколотите досками, Платон Фомич, — бросил через плечо Орлов, натягивая перчатки. — И поставьте туда шкаф. Больше он вам не понадобится.

На улице дождь сменился ледяной крупой. Ветер с Невы хлестал по лицу, рвал полы шинели. Извозчик, насупившись под брезентовым фартуком, дремал на козлах у чугунных ворот.

Орлов помог Анфисе сесть в пролетку, укрыл ее колени грубой суконной полостью и сел рядом, назвав кучеру адрес здания Особого Кабинета на Фонтанке.