Евгений Фюжен – Печать забвения (страница 3)
Прель исчезала. Воздух становился стерильным, колючим, пахнущим аптечным эфиром, жженой магниевой лентой и абсолютной, мертвой пустотой.
У самой кромки старого пруда, в плотном кольце полицейских, сидел на сыром бревне старик-сторож. Седая борода всклокочена, казенный тулуп распахнут. Он тупо смотрел на свои руки и беззвучно шевелил губами.
— Кто опрашивал? — Орлов подошел к околоточному надзирателю, невысокому плотному офицеру с воспаленными от бессонницы глазами.
— Я опрашивал, господин капитан, — козырнул тот. — Ничего не добиться. Твердит одно: «Вспышка была, барин. Солнце среди ночи упало». Спрашиваю: кто был? Экипаж? Злоумышленники? Молчит. Имени своего вспомнить не может. Семью забыл. Спросил его, сколько лет сторожит пруд — глядит как баран. Говорит: «А разве тут пруд? Тут канава всегда была».
Анфиса не слушала полицейских. Она подошла к воде.
Орлов шагнул за ней и замер.
Пруд не замерз. На поверхности воды не было льда — не было характерных радиальных трещин, пузырьков замерзшего болотного газа или снежной корки. Вода действительно превратилась в единый, монолитный пласт толстого полированного стекла. В глубине, на глубине двух аршин, навеки застыли водоросли, замершие в причудливом танце, и мелкая рыбешка, превратившаяся в полупрозрачные неподвижные чешуйки.
Орлов наступил подошвой кованого сапога на темную гладь.
Раздался сухой, чистый звук — не треск речного льда, а глухой стук железа о бронированное стекло иллюминатора. Ни единой царапины. Ни капли влаги.
— Здесь жил Болотник, — глухо сказала Анфиса. Она опустилась на колени у самого берега, прямо в мокрую грязь, не заботясь о подоле. — Маленький, старый… Еще с петровских времен, когда здесь были сплошные топи. Он никого не трогал, Глеб. Только лодки покачивал да мальчишек пугал, чтоб в омуты не лазили.
Она провела пальцем по осоке у кромки пруда. Стебель камыша не согнулся — он надломился с тонким хрустальным звоном, осыпавшись на берег блестящими осколками.
— Они выкачали живое тепло, — Анфиса подняла голову. Глаза ее блестели в свете факелов. — Это не машина Смирнова, Орлов. Смирнов давил силой, рвал паром и металлом. А это… это холодная фиксация. Они заморозили саму суть места.
Орлов достал из кармана фонарь, щелкнул заслонкой и направил луч под ноги.
На сыром дерне, в пяти саженях от берега, четко отпечатались следы.
Не крестьянские лапти и не грубые солдатские сапоги. Узкие носки дорогой петербургской обуви на тонкой подошве. Трое человек. Двое несли что-то очень тяжелое — грунт под их ногами просел почти на вершок. А третий стоял в отдалении, опираясь на круглый наконечник трости.
Орлов прошел по цепочке следов к старой раскидистой иве.
Здесь, в развилке ветвей, кора была содрана до белизны, а на ветках чернел густой налет серебристо-белой сажи.
— Магний, — Орлов потер пальцами сажу, поднес к носу. — Промышленная вспышка колоссальной мощности. Использовали электрический запал.
Он опустил луч фонаря к корням дерева и внезапно замер.
Там, среди пожухлой травы, что-то блеснуло.
Орлов опустился на корточки. Это была не мелкая щепка, как в доме купца на Литейном. Это был целый угол крупной стеклянной пластины размером в добрую четверть аршина, небрежно брошенный второпях или расколовшийся при извлечении из кассеты.
Следователь достал носовой платок, аккуратно поддел стекло за края и поднял на уровень глаз.
— Анфиса Васильевна. Подойдите.
Девушка приблизилась, держа фонарь. Свет керосинового фитиля упал на чернильно-фиолетовую поверхность осколка.
И оба они затаили дыхание.
В толще эмульсии, в застывших слоях серебра и коллодия, было видно изображение.
Но это не была фотография в привычном смысле. Картинка обладала пугающей, невозможной глубиной, уходящей внутрь стекла на несколько дюймов. В переплетении теней угадывалось крошечное, сморщенное, как печеное яблоко, существо с длинной бородой из тины и огромными, полными первобытного, безмолвного ужаса глазами. Существо было сплющено, впечатано в оптическую плоскость, словно засушенный цветок между страниц тяжелого ботанического атласа.
Оно не шевелилось. Но Орлов, обладавший своей тяжелой «железной волей», отчетливо почувствовал, как от холодного стекла в кончики его пальцев ударил неслышный крик — вибрирующий, затухающий, скорбный вопль плененной жизни.
А в самом нижнем углу пластины, прямо по стеклу, алмазным резцом был выведен казенный, безупречно ровный канцелярский шрифт с гербовым штампом:
— Господи… — выдохнула Анфиса, отступая на шаг и прижимая ладонь к губам. — «Изъят из обращения»… Они говорят о живом духе, как о фальшивой ассигнации!
Орлов медленно завернул тяжелый осколок в платок и убрал во внутренний карман, рядом с револьвером. Металл оружия показался ему теплее, чем это мертвое стекло.
— Они не просто его изъяли, — тихо сказал Орлов, глядя на неподвижное зеркало Молвинского пруда, в котором бессмысленно отражались чужие, равнодушные звезды. — Они навели порядок. По всем правилам делопроизводства Российской Империи.
Он повернулся к онемевшему сторожу, которого двое полицейских уже вели под руки к пролетке:
— Завтра в газетах напишут, что в Екатерингофе прорвало химические стоки кожевенных мануфактур. Пруд оцепят, засыплют известью и уложат булыжником. А через год никто в этой части города не вспомнит, что здесь вообще когда-то была вода.
— Мы должны пойти к градоначальнику, — с отчаянием в голосе произнесла Анфиса, хватая его за рукав шинели. — К министру внутренних дел! Это самоуправство, Орлов! Наш Кабинет учрежден указом императора для расследования и защиты баланса между людьми и Навью!
Орлов посмотрел на нее — долго, тяжело, с той трезвой и безжалостной ясностью, которой научили его годы службы в охранных отделениях.
— Градоначальник подписал разрешение на вырубку парка вчера утром, Анфиса Васильевна. Я видел сводку в канцелярии. Наш Кабинет подчиняется Третьему департаменту. А эта бумага… — он коснулся груди, где лежало стекло, — исходит от людей, которые кладут доклады на стол непосредственно Государю.
Ветер над прудом внезапно стих.
В повисшей тишине до них донесся далекий, ровный перестук копыт. По набережной Екатерингофки, не зажигая фонарей, двигался закрытый черный фургон с зарешеченными узкими бойницами вместо окон.
Экипаж не остановился. Он лишь притормозил на мосту на пару секунд — словно невидимый наблюдатель сквозь темные шторки удовлетворенно окинул взглядом остекленевший водоем, — а затем прибавил ходу и растворился в промозглом петроградском тумане, увозя в своем чреве очередную запечатанную частицу городской души.
Глава 3: Визит из Канцелярии
Утро над Фонтанкой занялось тусклым, оловянным светом. Дождь прекратился, но на смену ему приполз типичный осенний петербургский морок — плотный, пахнущий угольной гарью и гнилой речной тиной туман, сквозь который фасады доходных домов казались гигантскими серыми айсбергами.
В Кабинете Чудесных Расследований не спали всю ночь.
На длинном дубовом столе перед Орловым лежала развернутая топографическая карта Санкт-Петербурга. Красными чернилами следователь методично обводил участки, откуда за последние два месяца поступали странные донесения: Васильевский остров, район Новой Голландии, Литейная часть, Екатерингофский парк. Линии складывались не в хаотичный узор происшествий, а в правильную геометрическую сеть — широкие концентрические кольца, стягивающиеся к единому центру.
К Петропавловской крепости.
— Они закрывают сектора, — негромко произнес Орлов, не отрывая взгляда от карты. Его глаза покраснели от табачного дыма и бессонницы, на щеках проступила темная щетина. — Район за районом. Методично, как при генеральной переписи населения. Сначала окраины, где свидетелей меньше, а нечисть слабее. Теперь подобрались к старым кварталам.
Анфиса сидела на широком подоконнике, подобрав под себя ноги и обхватив колени руками. Она сменила мокрое платье на простую шерстяную юбку и глухой темный жакет, но все равно казалась озябшей. Ее взгляд был устремлен в серое окно, где из тумана изредка выныривали черные силуэты барж.
— Тимофей Семенович, — тихо позвала она, не оборачиваясь. — Покажите еще раз ту книгу.
Архивариус, сидевший на стремянке у дальнего шкафа, тяжело вздохнул, шурша ветхими страницами фолианта в сафьяновом переплете.
— «Оптические куриозы и уловление теней», издание Лейпцигское, 1784 год, — проскрипел старик, осторожно спускаясь на скрипучий паркет. — Сочинение аббата Кальмета и лейб-медика прусского двора доктора Вейсмана. Здесь черным по белому писано: «Ежели свет суть первая форма творения, то духи стихийные суть свет отраженный, застрявший в плотных парах дольнего мира. И как зеркало способно задержать луч солнца, такожде и зеркало тайного состава, серебром и солями ртути умащенное, способно удержать образ призрака, лишая его движения и сопричастия с миром живых».
— Значит, Чарторыйский не изобрел ничего нового, — Орлов прикурил очередную папиросу, чиркнув серной спичкой о ребро стола. — Он просто поставил старую чернокнижную теорию на казенное довольствие и фабричную основу. Новое министерство, новые оклады, новые штаты.