Евгений Фюжен – Печать забвения (страница 4)
Договорить он не успел.
Снизу, из вестибюля, донесся резкий звон дверного колокольчика, за которым последовал тяжелый, размеренный шаг нескольких пар сапог. Никакой спешки, никакой суеты, свойственной посыльным или чинам городской полиции. Так ходили люди, твердо знающие: двери, к которым они приближаются, откроются перед ними в любом случае.
Дверь в приемную Кабинета распахнулась без стука.
Первым вошел жандармский офицер в чине ротмистра — высокий, сухой, с безупречно выглаженными аксельбантами и абсолютно неподвижным, словно вылепленным из парафина лицом. Он встал у косяка, придерживая рукой эфес палаша.
Вслед за ним в комнату неспешно шагнул тот самый человек, которого Орлов накануне мельком видел в карете у Симеоновского моста.
Вблизи он казался еще более бледным. Лет пятидесяти пяти, худощавый, с правильными, благородными чертами лица, в которых не читалось ни малейшего следа усталости. Темно-зеленый сюртук с золотыми пуговицами Тайного совета сидел на нем как вторая кожа. На шее белел тугой крахмальный воротничок, перехваченный скромной черной лентой с некрупным аметистом. В левой руке гость держал элегантную трость темного эбенового дерева с гладким набалдашником из горного хрусталя.
За спиной тайного советника бесшумной тенью замер третий вошедший — кряжистый, широкоплечий мужчина в глухом сером чекмене без знаков различия. Его правый глаз был скрыт круглой шорой из черной тисненой кожи, а левый, водянисто-голубой, смотрел в пространство с пугающей, механической пустотой. Под полой его чекменя угадывались очертания массивного револьвера и длинного кожаного футляра.
— Господа, — голос тайного советника был негромким, бархатистым, с едва заметным приятным польским акцентом. Он мягко снял тонкие лайковые перчатки и бросил их на краешек стола Орлова, прямо поверх секретной карты. — Прошу простить столь ранний визит. Однако государственные надобности, как вам известно, не сообразуются с графиком сна подданных.
Тимофей Семенович на стремянке мелко перекрестился за спиной, а затем торопливо соскочил вниз, склоняясь в глубоком, подобострастном поклоне, вбитом в него десятилетиями канцелярской службы: — Ваше превосходительство… Юлиан Вацлавович… Честь великая… Не изволили предупредить…
— Полно, Тимофей Семенович, — Чарторыйский слегка шевельнул пальцами, пресекая излияния архивариуса. — Мы с вами слишком старые служаки, чтобы тратить время на чинопочитание. Здравствуйте, капитан Орлов. Сударыня Ветрова.
Он слегка наклонил голову в сторону Анфисы. Взгляд его при этом скользнул по ее лицу так, будто он осматривал музейный экспонат сомнительной сохранности.
— Чем обязан Особый Кабинет вниманию столь высокого лица? — Орлов даже не подумал вытянуться во фрунт. Он остался стоять, зажав папиросу в углу рта, и только тяжелая волна его внутреннего сопротивления — его врожденная «железная воля» — медленно, неощутимо для обычных людей начала заполнять тесную комнату, создавая невидимый барьер между гостями и Анфисой.
Чарторыйский почувствовал это. Его брови едва заметно приподнялись, в глазах мелькнул профессиональный, почти научный интерес. Хрустальный набалдашник его трости слабо мигнул изнутри крошечной фиолетовой искрой, поглощая часть направленной на него ментальной тяжести.
— О, вы защищаетесь, Глеб Сергеевич, — тихо усмехнулся советник. — Похвально. В вашей аттестации из Отдельного корпуса жандармов весьма лестно отзывались о вашей стойкости против аномальных эманаций. Именно это качество, вкупе с вашим несомненным патриотизмом, и привело меня сюда.
Чарторыйский сделал знак ротмистру. Тот положил на стол перед Орловым тисненую сафьяновую папку с золотым государственным гербом.
— Высочайший указ от одиннадцатого числа сего месяца, — произнес Чарторыйский, оперевшись обеими руками на трость. — Во внимание к участившимся беспорядкам, инспирированным так называемыми «стихийными сущностями», а равно принимая во внимание пагубные последствия технического экстремизма небезызвестного инженера Смирнова и фанатизма церковных кликуш… Государь Император соизволил учредить Временный Комитет Общественного Спокойствия и Государственной Санитарии.
— Санитарии? — переспросила Анфиса, сделав шаг вперед от окна. Ее голос дрожал от сдерживаемого гнева. — Вы называете истребление памяти санитарией?
Чарторыйский перевел на нее спокойный, ясный взгляд.
— Сударыня, когда в городе вспыхивает холера, власти не вступают в богословские диспуты с холерными вибрионами. Их заливают хлорной известью. Ваш так называемый «фольклор» — это духовная холера Империи. Век пара, электричества и точных наук не может соседствовать с существами, чье бытие основано на темном суеверии темных мужиков. Из-за вашей снисходительности к этим тварям полгода назад чуть не сгорел Путиловский завод, а толпа фанатиков едва не разнесла правительственный квартал.
— Мы спасли город от катастрофы, — жестко отрезал Орлов. — И вы это знаете, ваше превосходительство. Если бы не Анфиса Васильевна, смирновский «Колокол» выжег бы половину столичного гарнизона.
— Вы устранили симптомы, капитан. Я же устраняю причину болезни, — Чарторыйский шагнул ближе к столу. — Магия нестабильна. Она иррациональна. Ей не место на улицах регулярного европейского города. Но заметьте — я не уподобляюсь покойному князю Ярославскому, пытавшемуся выжимать из духов механическую силу, и не уподобляюсь епископу Митрофанию с его кострами. Я гуманен. Мой метод — архивация.
— Вы запираете их в стекло, — тихо сказала Анфиса. — Вы заставляете людей забывать собственное детство, сказки матерей, покой в собственных домах. Вы превращаете живой Петербург в гипсовый склеп.
— Я превращаю Петербург в идеальный часовой механизм, сударыня, где шестеренки не сбоят из-за того, что кухарке в подвале померещился домовой, — сухо парировал советник.
Он снова посмотрел на Орлова: — Департамент Общественного Спокойствия забирает под свою юрисдикцию все дела, связанные с автохтонными аномалиями. Деятельность Особого Кабинета приостанавливается. Все ваши архивы, картотеки, вещественные доказательства и образцы подлежат немедленной описи и передаче моим ревизорам.
Фрол за спиной советника сделал полшага вперед. Его единственный глаз вперился в массивный несгораемый сейф в углу кабинета.
— А если мы откажемся? — рука Орлова незаметно опустилась к карману сюртука, где лежала рукоять табельного револьвера.
Чарторыйский улыбнулся — мягко, почти с отеческим сожалением:
— Глеб Сергеевич, вы умный офицер. Не вынуждайте меня вспоминать о статье сто сорок второй Уложения о наказаниях — о неповиновении Высочайшей воле в условиях чрезвычайного положения. Вы нужны Империи. Ваша способность подавлять маскирующие чары тварей уникальна. Я предлагаю вам чин полковника и должность старшего инспектора в моем Комитете. С полным пансионом и неограниченным кредитом в Государственном банке.
— А Анфиса Васильевна? — с ледяным спокойствием спросил следователь.
Взгляд Чарторыйского на мгновение стал острее бритвы:
— Барышне Ветровой будет предложено покинуть столицу в двадцатичетырехчасовой срок. Родовое имение в Псковской губернии — прекрасное, тихое место для дамы ее сложения. Там она сможет беспрепятственно предаваться воспоминаниям… пока они еще не стерлись окончательно.
В комнате повисла тяжелая, гулкая тишина. Было слышно, как за окном с натужным свистом выпускает пар невидимый в тумане катер на Фонтанке.
Анфиса побледнела, но не отвела взгляда. Орлов медленно вынул папиросу изо рта, затушил ее о медную пепельницу и выпрямился во весь свой немалый рост.
— Передайте Его Императорскому Величеству, ваше превосходительство, — четко, чеканя каждое слово, произнес следователь, — что капитан Орлов давал присягу защищать покой подданных Государя. Всех подданных. И живых людей, и тех созданий, чьим дыханием этот город был основан на финских болотах. А быть тюремщиком чужой памяти я не нанимался.
Чарторыйский не рассердился. Он лишь медленно кивнул, словно предвидел именно такой ответ и уже заранее внес его в графу расходов.
— Жаль, — негромко произнес он, надевая перчатки обратно на холеные руки. — Искренне жаль, капитан. Вы романтик, а романтики в наше время кончают либо в сумасшедших домах, либо на каторжных рудниках.
Он повернулся к выходу, но у самых дверей остановился и, не оборачиваясь, бросил:
— До полудня завтрашнего дня помещение должно быть сдано комендантской роте. Не делайте глупостей, господа. Фрол очень не любит лишней писанины при составлении протоколов задержания.
Тайный советник вышел. Жандармский ротмистр последовал за ним, а за ними, тяжело шаркая коваными подошвами, двинулся одноглазый Фрол. На пороге он на мгновение задержался, медленно перевел свой мертвый взгляд с Орлова на Анфису, и в глубине его зрачка на долю секунды вспыхнул тусклый, белесый огонек — словно отражение магниевой вспышки, навеки выжегшей из него все человеческое.
Дверь закрылась.
Тимофей Семенович обессиленно опустился на стул, схватившись за сердце: — Пропали… Господи Иисусе, теперь уж точно пропали… Это же Чарторыйский! Он самого обер-прокурора Синода на ковер вызывал…