Евгений Фюжен – Хроника о рождении царства (страница 2)

Так закончилась одна эпоха в его жизни и началась другая – эпоха скитаний, открытий и, в конце концов, созидания. Эпоха, которая сделает из разочарованного молодого аристократа основателя династии, чье имя будут помнить века.

Но это – другая история.

Глава II. Изгнание

Три недели скитался Аргентус по дорогам, ведущим прочь от столицы погибшей империи, и с каждым днем все яснее понимал, что мир, который он покинул, был лишь прекрасной иллюзией, скрывавшей истинное лицо человеческой природы. Теперь, когда золоченая маска цивилизации спала, обнажилась та первобытная жестокость, которая дремлет в глубинах каждой души, ожидая лишь подходящего момента, чтобы вырваться наружу.

Дорога, по которой шел молодой маг, некогда была частью великого Императорского тракта – магистрали, связывавшей столицу с дальними провинциями. Теперь от ее былого величия остались лишь полуразрушенные мостовые да покосившиеся верстовые столбы с едва различимыми гербами. Все остальное поглотил хаос: постоялые дворы превратились в пепелища, придорожные храмы – в логова разбойников, а цветущие села – в скопища развалин и могильных курганов.

В этот туманный сентябрьский день, когда низкие облака цеплялись за вершины холмов словно погребальные саваны, Аргентус увидел впереди то, что заставило его остановиться и задуматься о цене человеческих амбиций. На обочине дороги, у старого дуба, чьи корни помнили еще времена основания империи, стоял импровизированный лагерь беженцев.

Это были не солдаты и не разбойники – это были самые обычные люди, которых война лишила дома, семьи, будущего. Крестьяне из сожженных деревень, ремесленники из разграбленных городов, мелкие торговцы, чьи лавки превратились в пепел. Старики, которые дожили до седин и думали, что худшее в их жизни уже позади. Женщины, потерявшие мужей и сыновей. Дети, в глазах которых навсегда поселился страх.

Всего их было человек пятьдесят, но горя в этом маленьком лагере хватило бы на целое королевство. Они сидели у костров, сложенных из обломков повозок, и молчали – не потому, что им нечего было сказать, а потому, что слова казались кощунством перед лицом такого отчаяния.

Аргентус подошел ближе, стараясь не привлекать внимания. Его благородная одежда, хоть и припорошенная дорожной пылью, все еще выдавала в нем представителя высших сословий, а в такие времена это могло стать смертным приговором. Но любопытство – это проклятие всех мыслящих людей – оказалось сильнее осторожности.

У ближайшего костра сидела молодая женщина с ребенком на руках. Ребенок был слишком тих для своего возраста – не плакал, не смеялся, только смотрел на мир широко открытыми глазами, в которых была та взрослая печаль, что не должна посещать детские души. Женщина тихо напевала колыбельную, но голос ее срывался, и слова терялись в шепоте.

– Баю-баю, мой сыночек, спи, пока горит огонек… – пела она. – Завтра мама найдет домик, где нам будет хорошо…

Но они оба знали – и мать, и дитя, – что домика не будет. Как не будет и той жизни, которая была до войны. Потому что война не просто разрушает дома и убивает людей – она убивает саму возможность верить в то, что мир может быть добрым.

Немного поодаль сидел старик в потрепанной одежде священника. Перед ним лежала раскрытая книга молитв, но он не читал – просто смотрел на страницы, словно искал в знакомых строках ответ на вопрос, который мучил его больше, чем голод и холод: где был его Бог, когда горели храмы и гибли невинные?

– Отче, – подошел к нему молодой крестьянин, в руках которого дрожал кусок черствого хлеба, – благословите пищу.

Старый священник поднял глаза, и Аргентус увидел в них такую боль, что невольно отвернулся.

– Сын мой, – прошептал священник, – как могу я благословлять, когда сомневаюсь? Как могу я говорить о милосердии Божьем, когда вижу только жестокость человеческую?

– Но отче…

– Сорок лет я служил в храме, сорок лет учил людей добру и справедливости. И что же? Мой собственный приход сожгли те самые люди, которых я крестил, венчал, отпевал. Они убили моих прихожан, изнасиловали монахинь, осквернили алтарь. И все это – во имя справедливости, как они говорили.

Крестьянин стоял, не зная, что ответить. А священник продолжал, и голос его звучал как плач по всему человечеству:

– Знаешь, сын мой, что самое страшное? Не то, что они творили зло. А то, что каждый из них был убежден в собственной правоте. Каждый считал себя воином света, борющимся против тьмы. И в этом, быть может, и есть корень всех наших бед: люди готовы совершать любые злодеяния, лишь бы убедить себя, что служат добру.

Аргентус слушал эти слова, и они отзывались болью в его собственном сердце. Разве не о том же размышлял он сам, покидая столицу? Разве не та же мысль мучила его все эти дни скитаний?

Он отошел от костра и присел на поваленное дерево в стороне от лагеря. Достав из сумки кусок хлеба и флягу с водой, он принялся за скудную трапезу, но пища казалась безвкусной. Как можно есть с аппетитом, видя вокруг такое горе?

"Неужели это и есть истинное лицо мира?" – размышлял он, глядя на беженцев. – "Неужели все то прекрасное, что я видел в детстве и юности – музыка, поэзия, благородные порывы, возвышенные чувства – было лишь тонкой пленкой на поверхности болота? И стоило этой пленке лопнуть, как наружу полезло все гнилое, что таилось в глубине?"

Но нет, это не могло быть правдой. Потому что вот же сидит женщина и поет колыбельную своему ребенку, хотя сама умирает от горя. Вот священник мучается сомнениями, но не бросает свою паству, а пытается найти слова утешения. Вот крестьянин делится последним куском хлеба с соседом, хотя сам голоден.

"Значит, в человеке есть и то, и другое," – подумал молодой маг. – "И добро, и зло. И великая способность к самопожертвованию, и страшная склонность к жестокости. Вопрос лишь в том, что победит. А это, в свою очередь, зависит от того, в каких условиях живет человек, какие примеры видит, во что верит."

Размышления его прервал шум приближающихся всадников. Беженцы заметались, как птицы, в клетку которых бросили камень. Кто-то пытался спрятаться в кустах, кто-то хватал детей и бежал прочь от дороги. Но большинство просто сидело, понурив головы, – бежать уже не было сил, а сопротивляться – оружия и умения.

Всадников было человек десять, все в потрепанных доспехах и плащах без опознавательных знаков. Это могли быть солдаты любой из воюющих сторон, а могли быть и обычные разбойники, которых развелось великое множество в эти смутные времена. Впрочем, разница была невелика – и те, и другие одинаково безжалостно грабили мирных жителей.

Главарь шайки – плотный мужчина с изрубцованным лицом – спешился и подошел к костру, где сидела женщина с ребенком.

– Ну, голубушка, – сказал он с усмешкой, – что скажешь? Есть чем поделиться с бедными солдатами, которые проливают кровь за отечество?

– У нас ничего нет, – прошептала женщина, прижимая к себе ребенка. – Мы сами беженцы.

– Ничего нет? – Разбойник оглядел лагерь. – А мне кажется, есть. Вон какая симпатичная бабенка. И ребеночек здоровенький – на рынке хорошую цену даст.

Женщина вскрикнула и попыталась бежать, но один из всадников преградил ей дорогу. Другие беженцы молчали, понимая, что любая попытка вмешаться только ухудшит положение.

И тогда поднялся Аргентус.

Он не думал о последствиях, не взвешивал шансы на успех, не рассчитывал, что будет потом. Просто встал и пошел к разбойникам, доставая из-за пазухи свой кристалл. Магия уже пульсировала в его жилах, готовая вырваться наружу и покарать негодяев.

– Отпустите женщину, – сказал он спокойно.

Главарь повернулся к нему и расхохотался:

– Ого, какой герой объявился! И что же ты сделаешь, мальчик? Прочитаешь нам лекцию о морали?

– Я дам вам возможность уйти живыми.

– Ты? – Разбойник положил руку на рукоять меча. – Да я таких, как ты, десятками резал! Благородных дурачков, которые думают, что мир можно исправить красивыми словами.

– Не словами, – тихо ответил Аргентус. – Делами.

Кристалл в его руке засиял, и в воздухе запахло озоном. Главарь почувствовал нечто неладное и выхватил меч, но было поздно. Молния ударила ему в грудь, сбросила с ног, швырнула на землю. Остальные разбойники бросились к своим коням, но вторая молния опрокинула лошадей, третья зажгла сухую траву под ногами бандитов.

– Колдун! – завопил один из уцелевших. – Это колдун!

Они бежали, не оглядываясь, оставив на земле трупы товарищей и раненых лошадей. А Аргентус стоял среди дыма и пепла, чувствуя, как магическая сила покидает его тело, оставляя после себя странную пустоту.

Беженцы смотрели на него со смесью благодарности и страха. Спасенная женщина плакала, прижимая к себе ребенка. Старый священник медленно поднялся с места и подошел к молодому магу.

– Спасибо, сын мой, – сказал он. – Ты спас нас всех.

– Я убил людей, – ответил Аргентус, глядя на тела разбойников.

– Ты защитил невинных от злодеев. В этом нет греха.

– Нет? А откуда мне знать, кем были эти люди до войны? Может быть, тот, кого я убил первым, был честным крестьянином, который взялся за меч только потому, что война убила его семью? Может быть, он просто хотел выжить в мире, где выживают только сильные?

Священник долго молчал, размышляя над этими словами.