Евгений Филимонов – Отторжение (страница 6)
Не было тогда информации ни о Гулаге, ни о депортациях, ни о других коварных кознях. Но дьявольскую власть чувствовал и испытывал почти каждый. От народа ведь подленькие дела не скроешь. Помню, политрук говорил: «Народ, во-первых, правдивый историк, а также духовный учитель и гениальный творец». И я считаю, что преступления правителей нельзя вменять в вину народу.
Вот, например, чтобы поднять послевоенную разрушенную промышленность, власть решила ограбить крестьян! Она знала, что крестьянин кроткий, на побои не ответит. Рабочего трогать нельзя – он и выстрелить может. Рабочего кормить надо, тогда он за тебя горой стоять будет. А кормить нечем – в войну-то почти ничего не сеяли, поэтому запасов не было. Вот и решили правители забирать у своего кормильца-крестьянина все ежегодные урожаи.
Александр на какое-то мгновение замолчал, перевёл взгляд на жену, как бы предоставляя ей слово, и удобнее расположился в скрипучем кресле.
– Всю войну и после неё, – продолжала Антонина, – моя мама работала бригадиром полеводческой бригады в Гладковке. Приходила она вечером с работы усталая и измождённая. Садилась рядом со мной и братиком моим Колей и расспрашивала о делах наших, а потом рассказывала о своих. Иногда при разговоре, так прямо за столом, и засыпала. Однажды, чтобы отвести душу и поплакаться о тяжёлой доле, она в сердцах высказала мне накипевшую несправедливость. Но прежде посмотрела в окно и задёрнула занавески: «Ты, дочка, грамотная, поэтому поймёшь, о чём это я… Край у нас чернозёмный, земля плодородная, урожаи богатые, а зерно сдаём государству ниже себестоимости, – тихо начала она. – Намеренно загоняют нас в кабалу. Всё отнимают, даже зёрнышка взять себе не можем, – горько ухмыльнулась: Говорят, что у вас есть участки. А на этот участок ни сил, ни рук не хватает. Да и не проживёшь одним участком-то. В других дворах мужики подрабатывают кто где, а у нас некому…»
Антонина еле слышно охнула и нервно махнула рукой, словно отгоняла тяжкие воспоминания.
– Успокойся, Тонь, – трогательно промолвил Александр, – пора сыну рассказать всё. В том же году, – продолжил он, – пришла катастрофическая засуха. Одна, как говорится, беда не ходит. Чернозёмные поля превратились в потрескавшийся асфальт. В это тяжёлое для крестьянина время был издан указ: «…прирезать к колхозным землям часть приусадебных участков…». Газеты писали: «Государство оказывает помощь колхозникам, поставляя им сельскохозяйственную технику…». А то, что за эту технику приходилось расплачиваться сельскохозяйственной продукцией – не писали. Кроме того, крестьянина обложили денежными и натуральными налогами. Одним словом, сын, власть находила всё новые и новые способы выкачивания средств из деревни, – на грустном лице Александра мелькнула вымученная улыбка. – Ну а про свою тяжёлую долю тебе мать расскажет.
Антонина устало поднялась, подошла к окну и, будто вглядываясь в события тех времён, начала свой рассказ:
– На моей памяти, тяжёлая пора для крестьян возникла ещё в начале тридцатых годов. В то лихолетье мы с младшим братом Николаем, голодные и оборванные крестьянские дети, чтобы не умереть с голода, ходили тайком на колхозные поля. Там шелушили в ладонях зерно, спешно поедали эту, если можно так назвать, пищу и быстро возвращались. Воображаю, что бы было, если увидел бы нас какой-нибудь член парт ячейки, – сказала Антонина, не пытаясь скрыть своего презрения, – но бог миловал.
Трудные времена
Она прошлась по комнате, и устало опустилась на диван.
– Однажды вечером я с братом пробралась за околицу на гороховое поле. Вот уж где был пир горой! Но потом дома, то и дело бегали на двор, появилась рвота, мы позеленели и трое суток лежали в бреду с высокой температурой. Чем только нас мама не отпаивала, вся деревня ей помогала. Смерть тогда стояла у порога. Чудом выкарабкались, – помолчав, она тихо добавила: – Помню ранней весной, когда всё вокруг расцветает и пробуждается, Коля стал умирать от голода. Все съестные запасы закончились, а новых урожаев ещё не было. Братишка исхудал, заболел и слёг. На следующий день он стал пухнуть от голода. Животик его раздулся, как мячик, руки и ноги отекли.
Он лежал с закрытыми глазами и тяжело дышал. Позвали знахаря, но все его старания были напрасны. Приготовились к самому худшему.
В один из тех дней рано утром мама ушла в Дмитриевку за доктором. Вернулась поздним вечером с продуктами и, не раздеваясь, прошла к Коле в спаленку. Положила ладонь на его горячий лоб и долго, низко склонившись над ним, что-то ласково шептала и слёзно целовала, потом подошла ко мне: «Доктор на выезде, – смотря в сторону, тихо произнесла она, – но я нашла работу по найму… Вот принесла заработанное – ешьте. Коле сначала давай понемножку». Долго пришлось, в буквальном смысле, выкармливать братика. Основные лекарства для больного человека – это сострадание и забота. Мало-помалу Коля стал поправляться, благо мама продолжала ходить на заработок. В доме появились продукты, и голод покинул наш дом.
В то время в нашей деревне жила богом обиженная полоумная тётка Катька. Дети так и дразнили её: «Тётка Катька! Ты же дядька». На что она злилась и поднимала в доказательство подол. Затем хватала первые попавшиеся под руку камни и швыряла в ребятню. Те к этому моменту разбегались кто куда. Здесь уж не зевай: если в кого и угодит – не плачь, сам виноват. Что возьмёшь с больного человека. Как-то раз Коля показал ей язык, а она ему крикнула: «А твоя мать попрошайка!». Я тогда была недалеко и всё видела и слышала. Сначала я не поняла: о чём это она? Потом догадка меня, как кипятком ошпарила.
Я пришла домой и без обиняков спросила: «Мама, ты ходишь по деревням и просишь милостыню?» Мгновение она недоумённо смотрела на меня, как будто спрашивала: «Ты про что?». Потом отвернулась, тихо заплакала, закрыв лицо синим фартуком, и безвольно опустилась на табуретку.
– Знала я, что этим кончится, – с надрывом вырвалось у неё, – а остановится, не могу. – Голос её звучал с грустью. – Жалко мне вас. Голодные ведь вы.
У меня тоже на глаза навернулись слёзы. С трудом сохраняя выдержку, я подошла и обняла её исхудалые плечи. Прижавшись к ней, прошептала:
– Не ходи больше. Мы с Колей уже взрослые и обязательно будем тебе помогать.
Рассказчица на секунду умолкла, горько усмехнулась и продолжила:
– Зимой в нашей избе было очень холодно и пусто. Дров почти не было. Лес достаточно далеко: версты за две. В Пензенских краях преобладают степные просторы, поэтому топили мазанки кизяками – это спрессованные и высушенные брикеты навоза и соломы. Из того же навоза с соломой делали санки-ледянки: брали старую корзину, обмазывали ими дно, обливали водой и оставляли на морозе. Получалась ледяная, очень скользкая болванка. С горки на ней седок летел пулей, аж дух захватывало.
В горнице нашей нередкими гостями были крысы. Утром проснёшься, высунешься из-под одеяла, глядь, а они подпрыгивают до замёрзшего окна и слизывают, прямо в прыжке, оттаявшую воду. Запустишь в них, то валенком, то веником, они разбегутся, а мы быстрей дыры в полу щепками затыкать. На другой день всё повторялось. Иногда даже замазку на окнах отгрызали. А, бывало, смеркаться начнёт, подойдёшь к окну и видишь: за речкой у стогов волки собираются. Сядут друг против дружки и такой жуткий вой поднимут, от которого холодок по коже пробегает. В эти минуты я вспоминала учёбу в начальной школе Чубаровки – соседней деревни.
Возвращалась из школы зимой я обычно с ребятишками из нашей деревни. Шли четыре километра с факелами. Молодые мы были годами, да старые бедами. Факелы жгли по очереди, чтобы хватило осветить дорогу и отпугнуть волков. Но как-то раз я задержалась в школе, а ребята тем временем уже ушли. Они знали, если кого-то нет, стало быть, остался тот ночевать у родственников или у знакомых. Выйдя из школы, бросилась их догонять. За околицей никого не увидела, но было ещё светло, поэтому решила бежать дальше. Где-то к середине пути стало темнеть. Я зажгла факел в надежде, что его увидят ребята, и быстро пошла вперёд. Вскоре подул встречный лёгкий ветерок. Пошёл редкий, но крупный снег. Прикрывая варежкой пламя, я, как могла, быстро продвигалась по тропе. Ветер крепчал, начался сильный снегопад. Мелькнула мысль: «Вернуться…», но, поразмыслив секунду, решила идти вперёд, ведь пройдено больше половины пути. Порывом ветра задуло факел, а разжигать его на ветру – бесполезное занятие. Вокруг стало темным-темно. В огромном степном просторе властно разгулялась снежная сильная вьюга. Я остановилась и присела на корточки. Все обстоятельства складывались против меня. Хотелось броситься на снег и разрыдаться, но жуткий страх высушил все слезинки. Мозг лихорадочно работал: «Не сиди! Двигайся по знакомым ориентирам, понемногу, но иди вперёд».
Я поднялась и стала вглядываться в окружающую темноту. Глаза свыклись и стали различать близкие предметы: вот знакомые три сестрички берёзки, вот наполовину заметённая тропинка, вот она идёт на спуск. В низине ветер поутих. Я быстро пошла по запорошённой, но ещё заметной тропинке. Она, медленно извиваясь, снова поднималась на другую сторону оврага. Пройдя ещё несколько шагов, заметила справа узнаваемую реденькую лесопосадку. Такие лесозащитные насаждения служили для задержания снега на полях. Я знала, что там – за посадкой – стоят высокие колхозные стога под белыми снежными шапками.