Евгений Филимонов – Отторжение (страница 7)

И вот оттуда-то я и услышала жуткий, протяжный волчий вой. Одинокий первоначальный голос подхватывал хор. Вой то нарастал, то стихал, иногда умолкал, и наступала зловещая тишина. Возобновлялся страшный концерт дьявольскими переливами, которые ветер уносил вдаль; или, благодаря тому же ветру, они появлялись совсем рядом, отчего кровь от ужаса стыла в жилах. Тут же возникло непреодолимое инстинктивное желание: бежать! Я бросилась сломя голову по еле заметной тропинке, но стая волков гналась за мной по пятам, готовая в каждое мгновение растерзать в клочья – так мне казалось в те страшные минуты. Временами я вглядывалась на бегу в ночную мглу, моля Бога помочь увидеть спасительные огни деревни.

И вдруг впереди, вдалеке, показался какой-то чёрный движущийся силуэт. Я встала как вкопанная. «Волк», – промелькнуло в голове. Мороз пробежал по коже, и появилось состояние крайней безысходности. Я в отчаянии оглянулась назад: отступать – безрассудно. «Неужели всё? Не видеть мне больше маму, своих подруг, ребят, эту землю, небо, речку. Как он на меня нападёт? Должно быть, сперва вцепится в горло, а потом… Ну уж, нет!» Мной овладело злостное желание биться до конца. Я сняла старенький ранец и дрожащими руками достала перочинный ножик: «Я ему все глаза выцарапаю…».

Чуть пригнувшись, стала вглядываться в зловещую фигуру волка. В тот момент я не проронила ни единой слезинки, зато капли пота так и катились по моему разгорячённому лицу. Ноги не вынесли нервного перенапряжения и начали дрожать. Чувствовалось, как сильно бьётся сердце. Чёрная фигура приближалась. Впереди послышался отдалённый отчаянный крик:

– То-оня!!!

– Мама, – прошептала я.

От неожиданной радости тело моё обмякло, а слёзы ручьём брызнули из глаз. Превозмогая охватившую меня слабость, с большим трудом сдвинулась с места. Но уже через несколько шагов силы вернулись, и я опрометью, с радостным криком: «Ма-ама!!!», помчалась навстречу.

В тот вечер дома мы не проронили ни слова, только плакали и плакали. И слёзы были не от этого страшного случая, а от нашей безотрадной жизни: ведь женская доля без опоры на сильную мужскую руку во стократ тяжелее.

Я однажды спросила маму: «А где же папа?» На что она грустно ответила: «В годы сплошной коллективизации его объявили кулаком и врагом народа. Характер у Кости был волевой и он стал добиваться справедливости. Власть с неугодными расправлялась жестоко. Костю убили и закрыли дело, списав его на самоубийство».

Антонина зашла в спальню, вышла с платочком и добавила:

– Молитву всей душой познаешь лишь тогда, когда в беду попадёшь.

Погода на дворе опять сменилась, и по окну каплями стали стекать слёзы дождя, словно сама природа глубоко сопереживала человеку нелёгкой судьбы. Александр почувствовал взволнованность супруги и подбодрил её:

– Не волнуйся, дорогая, и не переживай уж ты так. Прошлое ведь не вернёшь. Что было, то быльём поросло.

– Антонина облегчённо выпрямилась и, стараясь сгладить грусть, улыбаясь, закончила:

– Летом у нас было повеселей: выйдешь утром во двор, а от дома к ручью крысы строем на водопой идут… Забавно так… вразвалочку…– она неловко умолкла, прокашлялась, будто поперхнулась. – Да, …хотела вас развеселить, а получилось лыко, мочало – начинай сначала. Так ты, сынок, хочешь узнать, как же мы в Выксе оказались? Ну, слушай, если не устал.

– Нет, нет, я слушаю, – искренне ответил Илья.

– Сводная мамина сестра, – успокоившись, продолжила Антонина, – тётя Дуся, на курсах повышения квалификации (не помню в каком городе) познакомилась с парнем из Выксы. По окончания обучения они разъехались, потом долго переписывались. Сердечко её растаяло и, в конце концов, он приехал, забрал её на свою родину и там, вернее здесь, в Выксе, они поженились.

Тётя Дуся долго переписывалась с мамой и присылала нам посылки. Ах, какие это были подарки – мечта! Удивительная для нас вкуснятина: конфеты, пряники, печенья и прочие сладости, о существовании которых мы с Колей и не догадывались.

Через несколько лет я окончила фармацевтический техникум и вышла замуж за твоего отца, – её губы тронула загадочная улыбка. – Жили мы тогда у его родителей в Среднеречье. Когда мамы не стало, Колю забрала к себе в Чубаровку её сестра.

Однажды от тёти Дуси я получила письмо, в котором она приглашала нас в гости. Писала, что живёт хорошо. Работает с мужем на заводе. Карточки на продовольствие отменили, провели денежную реформу; цены на продукты снизились, в магазинах почти всё есть.

Нам не верилось, что такое может быть. Вот я и решила, с согласия, конечно, мужа…– губы её сжались в еле заметную саркастическую ухмылку.

Но Александр инстинктивно почувствовал этот спектакль.

– …Само собой разумеется, – лукаво и добродушно протянул он и широко улыбнулся, взглянув на сына.

– …решила съездить и всё разузнать, – как ни в чём не бывало, продолжила Антонина, не поведя даже бровью.

– Когда тебе исполнилось полгода, – также простодушно перебил её Александр, – я согласился отпустить маму на разведку в Выксу. Тебя она взяла по просьбе тёти Дуси: «…показать сынишку».

– Знал бы ты, Шур, что случится в дороге,– голос её дрогнул, – никогда не отпустил бы меня. Ведь жизнь твоя, сынок, висела на волоске, – Антонина с трудом взяла себя в руки. – Короче говоря, набрала я ржаных лепёшек на дорогу, тебя взяла на руки и отправилась в путь. Проводил нас папка до железнодорожного вокзала в Каменке и покатила я навстречу своим дорожным мытарствам, о которых и не подозревала.

Пересадки надо было делать в Рузаевке, Арзамасе и Навашино. Кругом полуголодные люди, огромные очереди в железнодорожные кассы. Стоять приходилось десятками часов. Люди спали на своих вещах прямо в очереди. Поезда ходили редко. Вагоны в них общие – без мест. Кто смелей да моложе, ехали на крышах вагонов. Короче говоря, добираться куда-либо по железной дороге было очень тяжело, и останавливаться на этом не стоит. Но вот один эпизод рассказать надо.

Приехали мы в Арзамас около полудня. После бессонной ночи гнетущее полуголодное состояние усугубляла встретившая нас июльская жара. Хотелось пить. Вокруг вагоны, паровозы, стук и скрежет движущихся составов, оглушающие гудки, толчея и крики людей. Я буквально шарахалась от клубов паровозного шипящего пара. С непривычки мне казалось, что я попала в преисподнюю. Ошалевшая от такого светопреставления, я побрела по железнодорожным путям подальше от станции в надежде найти хоть какой-нибудь тенёчек. Мне надо было уединиться, чтобы накормить ребёнка и привести себя в порядок. Но встречались лишь кусты выпачканные мазутом. Наконец я увидела берёзки и направилась к ним.

В это время, как мне потом рассказали, под разгрузку на склад поставили вагон с товарами для военного гарнизона. Но место почему-то выбрали неудачное: метров за пятьдесят до платформы склада. Чтобы подвинуть вагон, нужен паровоз, но в перегруженной работой железнодорожной службе найти его практически было невозможно. Старшина собрал всех солдат и дал команду подтолкнуть вагон к платформе. Убрали из-под колеса башмак, навалились, и… вагон пошёл. Когда он оказался у платформы, прозвучала команда: «Тормози!». Солдатские сапоги врезались в землю, но многотонная махина тихо продолжала двигаться, как слон против ветерка. Кто-то побежал за доской и сунул её под колесо. Раздался хруст, и доски как не бывало, будто спичка была. Старшина кричит: «Ставьте башмак!». Бросились искать, – нет его, как сквозь землю провалился. Старшина в панике. Даёт команду: «Тащите всё под колёса!». Побежали солдаты кто за чем: кто за бревном, кто за кирпичами, кто за досками; кладут всё это на рельсы, а толку нет: железные колёса мелкое рубят, а крупное выплёвывают.

Громадный, тяжеленный вагон подъехал к складским воротам, снёс их, как пушинку, и покатил дальше, под уклон. Вне себя от удивления, солдаты растерянно остановились, глядя вслед уходящему вагону. Но два служивых не растерялись и бросились обгонять вагон, чтобы или перевести стрелку, или предупредить людей об опасности. Бежать пришлось по железнодорожной насыпи, так как ниже были кусты, поэтому обогнать вагон никак не удавалось. Вдруг один из них испуганным голосом закричал: «Женщина с ребёнком на линии!!!».

Я шла спокойно, уверенная в том, что уж поезд-то грохочущий услышу издалека. Где-то за моей спиной вдруг раздались крики и я повернулась: «О, ужас!» – на меня бесшумно надвигался огромный вагон. От резкого испуга меня парализовало. Хочу сдвинуться, а ноги и руки не слушаются. Я закрыла глаза, прижала тебя к груди и стала молить Бога о помощи. Вдруг я почувствовала сильный толчок в бок. Что было дальше – не помню; всё произошло мгновенно. Не забуду только, что открыла глаза и вижу проплывающий мимо вагон. Сама я лежу с ребёнком на насыпи, а ниже, у самых кустов, весь в крови от ссадин на лице и руках, лежит солдат. Через минуту прибежали остальные. Принялись меня поднимать, а я не стою – ноги не держат. Наконец испуг прошёл, но внутри что-то оборвалось, и началась нервная дрожь. – Антонина положила на плечо сына руку. – Ты кричал во всё горло. Я испугалась и стала тебя осматривать. Слава богу, ты оказался цел и невредим. Я закрыла лицо руками и разрыдалась. Солдаты стояли кругом и молчали. Когда нервный срыв прошёл, и я успокоилась, меня проводили до вокзала и купили мне билет. Сергея, так звали того солдата, я, конечно, очень благодарила, но вот кроме имени, я о нём больше ничего не знаю. Помню, на прощание сказала ему: «Буду за тебя молиться всю мою оставшуюся жизнь».