Евгений Филимонов – Долгая поступь к счастью (страница 4)

В это злополучное утро запряг я свою кобылу и в хорошем настроении направился в Люблин. Моя Гордия лениво двигалась неспешным шагом по ровной укатанной дороге. Начиналась жара. Я развалился на повозке, уставился в голубое бездонное небо и стал вспоминать мою малую родину, моих родителей, мою желанную Зиночку, друзей и любимую деревню. Эти приятные картины сморили меня и вызвали сладкую дремоту.

Вдруг лёгкая тряска прекратилась и повозка остановилась. Подняв голову, я увидел крупного человека, держащего мою Гордию под уздцы. Почуяв что-то неладное, хотел схватить винтовку, но её не оказалось на месте. Тут же ощутил прикосновение холодного дула к моему виску. Сильные парни заломили мне руки за спину, связали, запрыгнули на телегу и погнали мою лошадёнку в галоп. Свернув на лесную дорогу, мы помчались в сторону Вислы. И тут я услышал немецкую речь моих захватчиков. Мне стало всё ясно: германцы взяли «языка» и везут в своё расположение. На берегу реки вытащили из камышей небольшого залива лодку и собрались меня затолкать в неё. Мелькнула мысль: «Смертный час пришёл». И такая досада овладела мной, что я всех растолкал и хотел броситься в воду, но моментально получил прикладом по затылку и упал без сознания.

Очнулся уже на другом берегу от холодной воды, окатившей мою голову. Повели меня на место своей дислокации четыре фрица. Один шёл впереди, двое по бокам держа в руках наганы. Сзади шёл четвёртый с моей винтовкой и штыком постоянно тыкал меня в спину. Было больно, и я чувствовал, как кровь струйками стекает вниз.

Когда мы шли по окопам, меня поразила там антисанитария: на брустверах лежали смердящие трупы, вокруг которых кружились мухи, местами попадались грязные лужи и крысы вокруг них, которые не боялись людей, окопы были узкие, тесные, солдаты имели измученный вид. Я думал ужасное состояние только в наших траншеях, оказалось здесь ещё хуже.

Наконец, мы зашли в блиндаж. За столом сидели германские офицеры. Один из сопровождающих меня разведчиков вытянулся в струнку и стал, видимо, докладывать о проведённой операции. Толстый усатый немец стал меня о чём-то спрашивать. Я ничего не понимал и только пожимал плечами. Позвали переводчика, который спросил меня, сколько человек находится на русском фронте. Я стал объяснять, что я заведую складом, но тут же получил удар в ухо и свалился со стула. Немец стал что-то орать и саданул меня сапогом в бок. Переводчик сказал: «Нет у вас никаких складов. Говори правду». Меня вновь усадили на табуретку. Посыпались вопросы о расположении, о планах нападения и прочие. Я только качал головой и получал крепкие удары по морде. Вконец усталый фриц, глядя на моё окровавленное лицо и поняв, что от меня ничего не добьёшься, велел меня расстрелять.

Поручили это солдату, который повёл меня к реке. Винтовку он держал на изготовке позади меня метрах в пяти. Когда мы шли вдоль берега, раздался выстрел, я вздрогнул и съёжился. Пробежал холодок по спине, мелькнула мысль: «Конец», но ожидаемой боли не почувствовал. Оглянулся. Рядом с ним стояла с клюшкой госпожа Война. Изо рта, в котором торчала цигарка, шёл белый дымок, как из дула орудия после выстрела. Солдат, держа меня на «мушке», вдруг кивнул в сторону реки.

Сломя голову я бросился в воду. Руки были связаны, и пришлось плыть на спине. Издали я услышал второй выстрел имитирующий расстрел. Меня всё время тянуло вглубь, но вскоре верёвки намокли, и мне удалось выдернуть одну руку вместе с исцарапанной кожей.

Навстречу гибели

…Когда я докладывал в блиндаже о случившемся подпоручику Ниловичу Михаилу Трофимовичу, он обнял меня, прижал к груди и прошептал: «Я представляю, сколько ты пережил. Это страшно». Эти слова тронули меня до глубины души. После всего пережитого я обмяк и не смог сдержать слёз. Трофимыч по-отечески ещё сильнее прижал меня, похлопал слегка по спине и снова прошептал: «Ну, всё успокойся, успокойся…».

На следующий день он дал мне в подмогу молодого солдата и перед строем объявил о моём мужественном (как он выразился) поступке и повесил на мою грудь Георгиевскую медаль первой степени. «Служу Царю и Отечеству», – отчеканил я, испытывая неописуемую радость.

Строить планы на будущее на войне, говорят, плохая примета, поэтому, чтобы успокоить родных, писал письма домой я только о хорошей жизни здесь. О нашей встрече после войны не писал ни слова. Упоминал вскользь о некоторых прошлых боях. На самом деле каждый бой намного уменьшал боевой начальный дух. Особенно при потере фронтовых друзей.

Поначалу я сильно переживал, до слёз, о погибшем товарище. Потом стал успокаивать себя, рассуждая о том, в каком состоянии находится умерший: у него ничего не болит, нет никаких проблем, переживаний, чувств боязни, совести, стыда. Душа живёт другой жизнью. Ему хорошо, а мы плачем, зачем? Потом понял: мы жалеем, что теряем общение с ним и больше не увидим его, не услышим.

С того времени, когда я был в плену, прошло немало столкновений с австро-венгерской и с германо-австрийской армиями. За храбрость в этих сражениях получил ещё три Георгиевские медали: второй, третей и четвёртой степеней.

В одном из весенних боёв подпоручик Нилович повёл нас в наступление на врага. Вдохновлённые нашим офицером, с криком «Ура!», мы бросились в атаку. Не пройдя и двадцати метров, он получил тяжёлое ранение, потерял сознание и рухнул на землю. Многие солдаты в растерянности остановились. Враг воспользовался этим и перешёл в контрнаступление. Наши бойцы снова бросились в свои окопы и стали усиленно отстреливаться. Австрийцы с большими потерями отошли и спрятались в своих норах.

Наши солдаты уважали подпоручика Ниловича за добрые отношения к нашему брату и звали его меж собой Батей. Теперь надо было доставить его в нашу траншею. Все переглядывались, но никто не хотел поймать неприятельскую пулю. Вспомнив его сердечную встречу со мной после плена и обдумав свои действия, я решил доставить подпоручика.

Моросил холодный дождь, землю покрывала весенняя слякоть, которая играла на руку моей задумке. Своим товарищам я велел прикрывать меня. Взял длинную верёвку и пополз навстречу своей гибели. Было страшно, но надежда вселяла шанс на удачу. Прикрывающие меня товарищи стреляли по австрийцам, которые вылезали на бруствер с винтовкой, чтобы подстрелить меня.

Итак, я подполз к подпоручику, проверил пульс (сердце работало), привязал к ногам верёвку и быстро вернулся назад. Я и ещё двое стрелков взялись за неё и стали тянуть на себя. Вдруг, как нам показалось, она оборвалась, и мы отлетели к другой стене окопа. Я с досадой стал выбирать верёвку и на конце её появились … сапоги подпоручика. Было смешно и обидно. Нилович, хоть и был без сапог, но уже гораздо ближе. Я взял шинель, привязал к воротнику верёвку и снова пополз выручать беднягу. С той стороны уже не стреляли. По-моему, они разрешили мне довести дело до конца. Перевалив подпоручика на шинель, я вернулся назад, и опять мы стали тянуть верёвку и снова она ослабла, потому что шинель выскользнула из-под Бати, который был уже совсем близко.

Австрийцы уже без винтовок высунулись из окопов и наблюдали за происходящим. Тогда я решил действовать открыто: встал, подошёл к Ниловичу, поднял его на руки и понёс к своим. Со стороны противника послышались какие-то крики и аплодисменты, которые означали восхищение твёрдостью и смекалкой русского солдата.

Подпоручика срочно отправили в лазарет. За спасение офицера меня наградили Георгиевским крестом первой степени. После излечения Нилович снова вернулся к нам. Мы с ним подружились, как кровные братья. Он не раз благодарил меня за избавление от гибели.

Ампутация

Рассказчик свернул цигарку и прикурил. В полной тишине кто-то спросил:

– А как же нога?

Григорий ухмыльнулся и поведал удивительное избавление от смерти:

– Я сам не могу поверить счастливому случаю и благодарю Бога за чудесное спасение. А вышло вот что: вражеская пуля влетела прямо в моё левое калено и разнесла все мои тамошние косточки. Тут же появилась такая адская боль, что я рухнул на землю без сознания. Сколько я провалялся – не знаю, очнулся от того, что почувствовал удары в грудь. Мгновение спустя понял, что это комья земли летят сверху и бьют по моему телу. Сразу возникла страшная догадка: меня хоронят. Что было силы, я заорал. Получилось, как мне рассказывали могильщики, еле слышно. Но один из них с трудом расслышал стон, остановил работу и полез в яму.

Так я оказался в лазарете. Доктор сказал, что в месте ранения появилась гангрена и, если её не остановить, будет смертельный исход. «Единственный выход, – сказал он, – ампутация, но решать тебе». Я попробовал уговорить его вылечить гангрену, но он только качал головой и повторял: «Невозможно. Мне очень жаль, но другого способа нет». Пришлось мне согласиться на ампутацию.

Первое время я не мог свыкнуться с несчастным своим положением. Переживал, что все от меня, от калеки, отвернутся, Зинуля бросит такого мужа. По ночам не мог заснуть, в голове крутились панические мысли. Не буду рассказывать о слёзных тяжёлых часах, которые не покидали меня по ночам. И что удивительно, в это самое время начинала болеть несуществующая пятка. Когда моя рана зажила, я стал на костылях прогуливаться по больничному скверу.