Евгений Федоров – Каменный пояс. Демидовы. Наследники (страница 34)
– У, черт ретивый! – Мосолову по душе была такая усердность ката.
Секли женщин, бесстыдно задрав сарафаны. Холопки огрызались, вырывались, но дюжий кат глушил их кулаком и привязывал к станку.
Розыск шел три часа; кат выбился из сил; он бросил плеть, сел у козел прямо на землю и подолом рубахи утер ручьи пота; руки у палача дрожали.
– Что, пристал, пес? – недовольно поглядел на ката Мосолов. – Дай плеть…
Мосолов сбросил кафтан, засучил рукава, сам стал сечь. Палач глядел на приказчика, морщился:
– Плохо…
В сараях, где складывалось железо, нашли доглядчика Заячью Губу. Доглядчик висел на кушаке, страшно высунув язык.
– Сам себя порешил, – доложили Мосолову.
Приказчик выругался:
– Труслив, губан! Выбросить из петли падаль…
По дорогам и лесам, на перевалах зашевелились демидовские дозоры, хватали беглых, вязали веревками и гнали в Невьянск. Поймали и галича, поймали и рязанца. Рязанец пал на колени перед объездчиком:
– Убей тута…
– Что, убоялся в Невьянск волочиться?
– Убоялся. Страшно, – тихим голосом сознался рязанец.
– Умел бегать – сумей ответ держать, – толкнул в спину беглого объездчик.
Галич держал себя смирно, шел с искровавленным лицом и утешал себя: «Христос терпел и нам велел…»
Искалеченных, избитых волокли в вотчину невьянского владыки. Каменную терновку[14] тесно набили провинными. Беглым набили колодки, заковали в цепи. Тем, кто огрызался, на шею надели рогатки.
Сенька Сокол и кержак да пять беглых ушли далеко; много застав миновали. На демидовских куренях нарвались на углежогов. Углежоги не донесли, поделились последним хлебом…
В лесу беглые поделали себе дубины. Вел Сенька Сокол ватажку на Волгу-реку. Дышалось легко, по лесам пели птицы, на глухих озерах играли лебединые стаи. Под июньским солнцем млели белоствольные березки, на полях гудели пчелы – собирали мед.
Раны от кандалья заживали, обвертывали их лопушником – врачевались сами. Песен не пели, шли молча.
– Успеем, напоемся. – Сенька всматривался в синие горы. – Все горы да увалы, увалы да горы. Погоди, вот минем Башкир-землю, выйдем на Каму-реку и запоем.
– Петь будем, купцов дубьем бить будем, ух, чешутся мои рученьки! – Кержак сладко потягивался, в черной бороде поблескивали острые зубы.
По горам да по лесам поселки редки, народ мается в них суровый, но обычай такой: посельники на полочке у кутного окна на ночь ставили горшок молока да хлеб. Бежали из Сибири на Русь измаянные люди, уходили от демидовских заводов на юг, в степи, скрывались кабальные на Иргиз-реке у раскольников. Всех беглых подкармливали посельники. Сенькина ватажка сыта была…
Вышли на Каму-реку: вода – синяя, леса – темные. По берегу тропы натоптали лаптями бурлаки, намочили едким потом; на тропах не растет трава, не цветет цвет. В Каме-реке рыба играет, струги плывут. В Закамье – боры, над ними медленно двигаются снежные облака…
В сельце ватажка упросилась в баню. Кривоглазая баба в синем сарафане недоверчиво оглядела мужиков:
– Может, вы беглые, а то каторжные, а мужик мой на стругах ушел…
Кержак присел на колоду, рассматривал бабу. Она была тощая, ноги – курьи, назавидная. Кержак сплюнул.
– Верно, народ мы ходовой, но баб не трогаем.
Про себя кержак сердито подумал: «Измаялись, а не всякую подбираем».
И женщине:
– Ты нас, хозяйка, пусти; испаримся да Богу помолимся.
Посельница жадно оглядела ватажку:
– Лужок скосите – пущу. Мужики не мужики, гляжу, а медведи…
Пришлось стать за косу. Пожня густа и пахуча, травы сочны и росисты. Посельница накормила ватагу, косилось споро; работалось, как пелось. В мужицкой душе поднялось извечное – к земле приглядывались, принюхивались к травам.
Над пожней неугомонно играли жаворонки – старые приятели. Солнце грело, во ржи кричали перепела.
Сенька первым шел, за ним – кержак, за кержаком – пятеро. Трава ложилась косматым валом, дымилась – испарялась роса…
К полудню покончили с пожней, посельница сытно покормила. Беглые накололи дров, истопили баню, залезли в нее. В бане – хохот, хлест, ругань; кряхтели, мычали от запаха веников да хлестанья. Сладко ныло, свербело измаянное тело.
Кривоглазая посельница загляделась: здоровущие озорные мужики выбежали из бани – и в Каму-реку. Плыли, сопели; наигрались – и на берег; от накаленного тела шел пар.
После доброго пара и маеты беглые забрались на сеновал и захрапели.
Той порой беглецов заметил староста; он обегал дворы, собрал крепких мужиков-прасолов, судовщика; побрали вилы, топоры, окружили сеновал и повязали сонных беглых. Они спросонья глаза протирали:
– Откуда только пес злобный взялся?
Обувь у старосты – юфтяная, ноги большие, сам – дохлый кочет, а глаза желтые. Староста допытывался:
– Демидовские? Кто из вас ватажный?
Кержак глядел исподлобья. Сенька плюнул в рыжую бороденку старосты:
– Угадай, кто ватажный!
Прасол, плечистый мужик в темной сермяге и в смазных сапогах, нацелил на Сокола вилы:
– Заколю! Пошто забижаешь?
– А пошто повязал? Мы вольные казаки и шли своим путем…
Прасол оперся на вилы, морда – нахальная.
– Видывали таких казаков, их ныне от Демида бежит, как вода журчит.
– Ряди караул да гони по Сибирке.
– Знакома дорожка-то? – утер бороденку староста.
Беглые отмалчивались.
Кержак поднял волосатое лицо, загляделся на голубизну неба, вздохнул:
– А небушко-то какое… Эх, отгулялись, братцы!
Он стал рядом с Соколом, крикнул мужикам:
– Ведите, ироды!
Ватагу подняли, стабунили и погнали по дороге…
Дорога пылила, жгло солнце, а в небе кружил лихой ястреб-разбойник.
Сокол тряхнул кудрями, вздохнул глубоко:
– Не унывай, братцы. Споем от докуки.
Ватажники запели удалую песню…
Глава седьмая
Неделю усердствовал Мосолов: перепорол всех, от мала до велика. Козлы у правежной избы и земля густо обрызгались кровью. Из терновки по ночам волокли гиблых, хоронили тайно. Доглядчика-раскоряку Заячью Губу выбросили в лесу. Воронье передралось из-за мертвечины, зверье обглодало кости.
Приказчик хвалился кату: