Евгений Федоров – Каменный пояс. Демидовы. Наследники (страница 35)
– Слово мое крепко; хозяину своему предан. Вот оно как!
Кат от большой работы утешил звериный зуд, обмяк, умаялся. После правежа он нахлестался хмельного, повалился под тыном и мычал. Огромные пятки босых ног желтели на солнце. Лохматая голова палача покоилась в тени в чернобылье…
Голодные псы лизали кровь с сыромятной плети…
Завод работал неустанно, равномерно постукивали обжимные молоты, на пруду шумели водяные колеса, в домнах варилось железо. Из лесных куреней приписные мужики возили нажженный уголь. От хозяина Демидова приходили хорошие вести. Все шло гладко, на добром ходу.
В воскресный день пополудни на заводской двор пригнали изловленных на Каме-реке. Беглых выстроили в ряд, из заводской конторы вышел Мосолов, обошел их. Насупился; кержака и Сеньку наказал отвести в сторону, а пятерым беглым приказал скинуть портки. Мужики оглянулись, кругом тын, островьем кверху, у ворот пристава – не сбежишь; понурились и покорно сняли портки. Отдохнувший кат опять потешил душу…
Небитых Сеньку Сокола и кержака отвели в демидовские подвалы. С каменных сводов капала холодная роса; капли гулко звучали в густой тьме. Беглых приковали к стенке.
Сенька брякнул цепями:
– Ты здесь?
– Тут, – отозвался кержак.
– А кто стонет?..
Оба прислушались: в углу стонал человек.
– Эй, кто? – Сенька поразился: не узнал своего голоса.
Человек в углу не отозвался, затих.
Кержак пожаловался с сокрушением:
– В бреду у него душа, а нас, слышь-ко, не били, знать, хуже будет…
К подземельям не привыкать – кержак растянулся и захрапел. Сенька не смыкал глаз; во мраке плыли разноцветные круги, гасли и вновь появлялись. Мерещились леса, горы, солнце…
В углу под серыми сводами склепа, на гнилой соломе лежал прикованный на длинную цепь избитый раскольник и жаловался:
– Руду отыскал, солдату сказал, а солдат с дочкой пошли крепить место за собой – пропали. Наехали демидовские варнаки на скит, старцев не тронули, а меня сюда приволокли.
Сенька спросил:
– Пытали?
Голос раскольника задрожал горько:
– Еще как!
– Сказал, где руда? – не отставал Сенька.
– Скажешь. Кости хрустели. Во как!
– Ну, Сенька, сгибли тут. – Кержак брякнул цепью. – Пытать придут.
Скитник в углу шептал сухими губами:
– Наши древлей веры людишки бегут от Антихриста на Каменный Пояс, а тут-ка свой царь объявился – Демидов. Где тут правду найдешь? Прошел я города, проплыл реки, перелез горы, а правды на земле не нашел. Вот на цепь, как пса смердящего, приковали, измучили. Раздумал я и дошел, что правда в самом себе. Терпеть надо!
– Врешь! – вспыхнул Сенька. – Врешь, есть правда на земле, да упрятали ее купцы и бояре. А добыть ее – выходит, бить мироедов до корня.
– Крушить! – рявкнул кержак. – Эх, походить бы по Волге-реке, по разинской дорожке. Жалко, не пришлось!
– Ой, робята! – Раскольник измученно вздохнул. – Сижу под землей-маткой и слышу, как земля стонет. Не нашелся еще тот человек, который все слезы да горе народное собрал бы в одну жменю да бояр и воевод царских к ответу стребовал. И не родится, детушки…
– Родится! – горячо крикнул Сенька. – Ох и горько придется тогда боярину!
– За все разом отплатим! – с жаром сказал кержак.
В подвале стояла могильная тишина; по стенам сочилась сырость. Кат приносил раз в день по ломтю хлеба да перед каждым в берестяной корец плескал немного воды. Палач молчал, топтался по подземелью, тяжелым взглядом поглядывал на кандальных.
Хлеба и воды не хватало, тело стало сохнуть. Беглые томились – чего ждут? Или просто заживо погребли и с тем конец?
Прошло много дней; раскольник в углу становился тише, уже не спорил, только слушал да покашливал.
– Отхожу. Не сегодня завтра уйду в дальнюю путь-дорогу. Чую, мало осталось. Жаль, с Аннушкой, дочкой, не свиделся.
– Живи! Чего каркаешь? – Кержак сидел на корточках, привалившись спиной к стене, и зорко поглядывал в угол.
Раскольник вздыхал:
– Ноне сон виделся, будто с посохом иду в крутую гору, а на горе стоит отец и манит меня: «Торопись, Акимушка, хватит, походил по земле, навиделся горя». К чему, думаю? К смерти. Ноне помру.
– Чудишь, отец. Дай я песню спою, – предложил Сенька.
Старик прошептал:
– Не до песни. Слышь, что я попрошу тебя? Снял я крест, умру ноне – а ты подыми, может, вырвешься. Всяко бывает. Аннушке крест передашь, а узнать ее нетрудно…
Старик долго рассказывал о дочке, постепенно затихая. Вздохнул:
– Что-то слабость одолела, малость сосну…
Весь день и всю ночь отмалчивался старик. Пришел кат, принес хлеб и воду. Мутный свет фонаря слабо осветил угол: раскольник лежал скорчившись, лицом к стене. Кат ткнул ногой его.
– Ишь ты, никак отошел! – удивленно сказал он.
Кержак и Сенька застыли: ничто не нарушало молчания. Кат опустил лохматую голову, поскреб затылок.
– Поди, Господу Богу теперь у престола жалуется. Руки-то наши по локоть в крови. – Палач тряхнул головой, насупился. – Вы-то не очень радуйтесь, еще плетью отгуляю! – пригрозил он.
Кат погасил светец, гремя подковами по каменному полу, ушел. Покойник стыл на соломе. Кержак прижался спиной к сырой стене и не отрывал от мрака глаз; поминутно спрашивал:
– Сенька, спишь?
– Не…
– Не спи, Сенька, – просил кержак. – Боязно. Крыс да покойников боюсь.
– С чего? Плетей не убоялся, а тут…
Кержак подтянулся к Сеньке поближе, тяжело дохнул:
– Смерти не страшно, а мертвяков боюсь.
Сенька лежал на гнилой соломе.
– А ты чуешь, – сказал он, – кат ушел, а я крест подобрал.
Прошло три дня, кат приносил еду и питье, но покойника не убирал. По узилищу поплыл тошнотворный душок. Кержак не сводил глаз с угла, томился. Сенька говорил:
– Ишь как по жадности напугался Демид, мертвяка и того на цепи держит. Убоялся, как бы руду Осподу Богу не отдал.
Кержак угрюмо сказал:
– Ты молчи. Покойник – он, брат, все слышит. Эх, убечь бы отсюда! Худо нам, Сеня, будет. Ой худо! Чую, зверь Демид затеял страшное…
Сеньке Соколу на сердце пала тоска; он скрипнул зубами:
– Пусть сказнит лютой смертью – не покорюсь я!..
– Слышь? – Кержак схватил Сеньку за руку. – Сюда идут…
По каменным ступеням гремели подкованные сапоги. Гудели глухие голоса. Дубовая отсыревшая дверь заскрипела на ржавых петлях, распахнулась. В подвал шагнул кат, в его руках потрескивал смоляной факел. Уродливые тени метались по стене. Из-за спины ката вышел грозный хозяин Никита Демидов. Он стоял, широко расставив крепкие ноги. Густые черные брови на переносье хозяина сошлись, взгляд был тяжел, Демидов погладил курчавую бороду: