Евгений Федоров – Каменный пояс. Демидовы. Наследники (страница 33)
– Они табуном ходили и на небушко взирали!
Мосолов поднял палец и сказал внушительно:
– На Господа Бога, знать, ходили глядеть. Каются, ноне Святая неделя.
Мосолов был полнокровен, полон силы; ходил он, заложив за спину руки, зоркие глаза заглядывали во все закоулки. «Пустое, – подумал он, – человек спущен в могилу, прикован цепью к большой тяжести – тачке, где ему вылезти?»
Хотелось поскорей выбраться из сырых душных шахт, и он с легкой издевкой сказал доглядчику:
– Человек не птаха, не взлетит из этакой глубины.
Мосолов поднялся наверх спокойный и уверенный. Над прудом дымили домны; знакомо и равномерно стучали обжимные молоты. На горе шелестела свежая, сочная зелень, в пруду квакали лягушки. Солнце садилось за горы…
Рыжеусый стражник Федька, как только сплыл Акинфий по Чусовой, загулял. Дверь в шахтовый спуск запирал на замок, ружье ставил в угол и присаживался к столу. Доглядчик-раскоряка поднимался к нему, и оба пили…
Пьяный доглядчик жаловался:
– Говорит: человек не птаха, не подымется… А мы – гуси-лебеди. Пей, кум…
Пили…
В колодце вверху сверкали крупные звезды.
«Надо бежать! – решил Сокол. – Весной под каждым кустом дом».
На неделе демидовские дозоры поймали беглого и пригнали в шахты. Веселый Еремка спустился в рудник ковать беглого к тачке.
Как и прошлый раз, Сокол добрался до Еремки. Коваль встретил Сеньку насмешкой:
– Жив, шишига? Крепка шкура-то?
Доглядчик отвернулся. Еремка дохнул на светец – огонь погас.
Кузнец засуетился:
– Ой, будь ты неладно, кремня дайте…
Во тьме он ткнулся в Сеньку и сунул в руку напильничек:
– Держи подарочек… Ежели в бадье будет зелена веточка – наверху пьяны. Беги…
Высекли огонь; Еремка держал наготове молот, посапывал. Сокол как не был – растаял…
После каторжной работы кабальные укладывались на отдых поздно. Пели песни и под песни трудились с напильником над кандальем…
Мосолов сел на хозяйского конька и поехал осматривать стройку на Тагилке-реке. Невьянские жильцы вздохнули легче. Над прудом сверкало солнце, над горами голубело небо; люди как бы впервые увидели их. Веселый кузнец Еремка пришел к Федьке-стражнику со штофами, стал пить вместе с ним.
У пруда расхаживал народ – отдыхал, девки песни пели. Только бородатый кат с разбойничьими глазами ходил сумрачный у правежной избы, ворчал:
– Съехали хозяева – загуляли. Быть битым холопам!..
Кат в бадье отмачивал свои сыромятные плети: «Хлеще будут!»
В Троицын день девки на реке пускали венки; по площади, заложив у целовальника в кабаке свою сабельку, расхаживал пьяный Федька, куражился.
Кат подошел к нему:
– Ты что ж, служивый человек, не у места?
– Я стражник – вольный человек, – бил себя в грудь Федька. – Пью-гуляю, ноне Святая Троица, а ты уйди, варнак…
У ката мысли ворочались медленно, хвастовство Федьки ему пришлось не по душе, он насупился и отошел от бахвала. Завалился кат на замызганные нары и весь день-деньской проспал…
Утром по заводской улице бежал доглядчик-раскоряка, размахивая шапкой, истошно кричал:
– Караул, рудокопщики сбегли!..
Федька-стражник лежал в пропускной избе, повязанный по рукам и по ногам, вращал хмельными глазами. В колодце болталась пустая бадья. Спустились вниз; по шахтам бегали растревоженные голодные крысы да гулко падали в темных переходах капли. В рудоразборной светлице нашли одного старика-рудокопщика. Лежал он на спине, заходился в долгом кашле, харкал кровью и смотрел вверх колодца на голубое пятнышко неба. Старик в забытьи говорил тормошившим его:
– Помираю. Улетели соколы – не поймать!
На земле стояла жара, но кату было холодно, он надел полушубок, взял плеть и пошел в горы отыскивать Мосолова…
В горы, в лес из рудника бежали кабальные. В лесу – дичь, тишина, болото; человеческий голос слаб, тонет во мхах, в буйных травах. В чаще под лапой зверя трещит сухой валежник.
Глухой ночью беглые выбрались на поляну, кузнец-кержак камнем сбил кандалы народу. Огня не раскладывали. Сокол сидел на пне, кабальные лежали на траве; меж вершин качающихся деревьев блестели звезды.
Сенька убеждал беглых:
– Бежим все вместях. Веник повязанный крепок, не сразу сломишь, а по прутику без труда переломаешь. На дорогах и тропках демидовские псы сторожат, по следу побегут, по одному перехватают.
Кержак сидел у пня, руками уперся в землю, примял папоротник. Борода взъерошена, глаза волчьи.
– Верную речь Сокол держит! – одобрил он.
Беглые молчали, потупив глаза в землю.
– Ну что молчите? – Кержак потянул и выворотил папоротник с землей.
– Я бы рад, – шевельнулся тощий мужичонка; бороденка у него ершиная, на лице ранние морщины, – рад бы… Да к дому спешить надо… Я – галичский…
– Вот видишь, ему до Галича, а мне к Рязани подаваться – как тут вместе? Вот вить как, а? – Молодец в серой сермяге поскреб ногтями нечесаный затылок.
Сенька спросил с горькой усмешкой:
– А на Рязани что тебя поджидает? Аль не отведал у барина-господина плетей?
– Бухнусь барину в ноги; верно, отходит плетью, да простит. На земле маета лучше, чем под землей.
Сенька недовольно сдвинул брови:
– Эх ты, рязань косопузая, о себе думаешь. Зайцем потрусишь – поймают…
– Не поймают, – шевельнул плечами рязанец и ухмыльнулся.
– Храбрый! – Глаза кержака стали грозны. – Ослобождали – с нами, а ослобонили – в сторону. Я, Сокол, с тобой иду. Завязали мы, Сенька, свою жизнь одним узелком: драться нам вместе и умирать вместе.
К Сеньке подобрались пять беглых; решили с ним идти в огонь, в воду. Остальные – кто куда.
По лесу потянул предутренний холодок, на кустах засверкала роса, и звезды гасли одна за другой.
Беглые в одиночку, по двое уходили каждый в свой путь. Уходили молча, не прощаясь, – стыдно было за поруху товарищества.
Меж тем в Невьянск на взмыленной лошади прискакал демидовский приказчик Мосолов и начал расправу. Со всего завода согнали рабочих к правежной избе; перед ней стояли козлы. Первым привязали Федьку-стражника, спустили штаны, и кат, поплевав на ладони, стал хлестать нерадивого. Стражник пучил рачьи глаза, не стерпел – орал благим матом. Кат прибавил силы в битье – Федька, осипнув, поник головой и замолчал. После каждого удара дергались только Федькины пятки.
После Федьки-стражника перепороли всех рабочих: на каждом нашли вину. Заводские выстроены в круг, в центре козлы, Мосолов хватал подряд первого попавшегося и вытаскивал на середину круга. Злой, с перекошенным лицом, он люто кидался на людей:
– Где ходил, где был?
– Ды-к, я до кузни шел да прослышал – сбегли…
– Секи! – командовал Мосолов кату.
У ката глаза налились кровью, рука раззуделась, сек нещадно. Сыромятный ремень сочился кровью.
– Ой, ладно! Ой, так! – поощрял Мосолов и хватался сам за плеть.
– Уйди! – отталкивал его кат. – Уйди, а то и тебя отхлещу…