Евгений Федоров – Каменный пояс. Демидовы. Наследники (страница 23)
На дворе сторож отбил полночь в чугунное било. Хозяйский волкодав улегся в углу, повизгивал в собачьем сне.
Гость поднялся из-за стола, собрался спать. Никита бережно взял дьяка под руку:
– Ты, Андрей Андреевич, подумай над моим делом… Так… Эй, бабы-чернушки…
В горницу вбежали две девки. Демидов мигнул на Виниуса:
– Отвести на покой!
Девки отвели думного дьяка в спальную, проворно разоблачили его и уложили в нагретую перину; огни погасили и скрылись.
В горнице наступила тишина; в узкой оконной прорези в холодном синем небе сверкали крупные звезды.
Думный дьяк Виниус прожил в Невьянском заводе несколько недель, изучил работу домен, ознакомился с рудами; все виденное и узнанное дьяк обстоятельно записывал в тетрадь. Вечером в сумрачной горнице они с хозяином по-деловому коротали время. Крепкий хваткой, рассудительный Никита обворожил гостя: Виниус по-дружески похлопал хозяина по плечу:
– Ох, Никита, умная ты голова, а рука тяжкая!
– Верно, тяжкая, – согласился Демидов, – касаемо головы да рук – царю да тебе, дьяк, с вышки виднее.
В полночь проворные девки волокли дьяка на покой. Дьяк пытался в потемочках поймать лукавых, но девки, как дым, таяли: берегли себя…
За день до отъезда в Москву Никита Демидов провел дьяка в каменную кладовушку. Виниус ахнул: на столе и на скамейках лежали соболиные меха. Мягкая рухлядь приятно скользила меж пальцев; Виниус не мог оторвать глаз от богатства. Демидов весело подмигнул дьяку:
– Эту рухлядишку, Андрей Андреевич, для тебя припас, за нашу дружбу. Ноне в коробья покладем да в дорогу…
– Ой, Никита, как же ты! – В дьяковых глазах светился жадный огонек.
– А так… Попомни, дьяк, да подумай в дороге. – Никита рукой гладил мех, из-под ладони сыпались веселые голубоватые искорки. У дьяка от этих искорок разгорелось сердце.
– Вспомню и царю расскажу! – пообещал он.
Утром дьяка усадили в возок, укрыли его медвежьей полостью. На госте добрая дареная шуба. Впрягли в возок серых резвых коней. За возком шел обоз с мехами, подарками и образцами уральских руд…
Под санками поскрипывал морозный снег, на дорогах кружила метель. В шубе дьяку было тепло, нестрашно, охватывала дрема; он мысленно бережно гладил дареную соболиную рухлядь…
Демидовские вершники провожали думного дьяка Виниуса до самой Москвы.
Глава вторая
Акинфию Демидову так и не пришлось увидеться с думным дьяком Виниусом. Кружил в ту пору Акинфий Никитич по горам да по увалам: ладил путь к Чусовой-реке. Шла по ней древняя дорога в Сибирь. Тут в давние времена прошел Ермак Тимофеевич со своей храброй казачьей ватагой.
Метил Акинфий Демидов к весне выбраться на чусовской водный путь: возле деревни Утки на Чусовой ладили пристань, рубили амбары из векового леса, каменские плотники строили струги. Над замерзшей рекой стоял стук топоров, галдеж; ругались-покрикивали соликамцы, чердынцы, кунгурцы, вятичи. От Чусовой через Камень по снегу рубил Акинфий просеку, по ней строил новую дорогу для уральского чугуна и железа.
Боры стояли оснеженные, зима потрескивала лютая: от горячей работы над лесорубами пар стоял. Жили работные в курных ямах, спали на еловых лапах, подостлав сермяги.
За работой приглядывал сам Акинфий. Разъезжал он по просеке на бойком башкирском коньке, одетый в добротный полушубок, за пазухой – пистолет, в руке – плеть. Заглядывал Демидов в кержацкие скиты, кормили кержаки его блинами, толокном, медом. Держался заводчик с кержаками чинно, степенно; это любо было раскольникам.
Лесорубы на просеке не знали праздничных дней, оборвались, обовшивели. Изредка потехи были: в борах тревожили медвежьи берлоги. Рабочие с топорами, с рогатинами шли на зверя. Раз неподалеку от Тагилки-реки потревожили матерого медведя. Зверь рявкал на весь лес, по-необычному был громаден, могуч; по дороге он хватил лапой ель – дерево с хрустом переломилось. Лесорубы не струсили, с топорами побежали на медведя. Акинфий остался на просеке, любуясь схваткой.
Старшой лесорубной ватаги выскочил вперед и проворно сунул под медвежью лопатку рогатину. Зверюга взревел, по снегу заалели ручьи крови.
Смертельно раненный зверь переломил рогатину, схватил мужика за плечи и подмял под себя.
Лесорубы, размахивая топорами, кинулись на зверя. Акинфий поморщился:
– Пакость! Мерзкое убийство! Чтобы единоборство…
Он вспомнил юность в Туле, поход к дьяку Утенкову и недовольно нахмурился.
– Трусы! – брезгливо бросил он лесорубам.
Мужики, не расслышав его окрика, похвастались:
– Уложили-таки лесного хозяина!
Демидов повел бровью и сказал сердито:
– На Каменном Поясе один хозяин – Демидовы. Других не потерпим!
Мужики покорно сняли шапки.
Жадная сучонка, трусливо поджав хвост, лизала по снегу липкую кровь…
Шел Рождественский пост, но лесные варнаки содрали со зверя шкуру и варили медвежатину. Мясо было жирное, отдавало чащобой. После обильной еды народ изводился животами, а Демидов сердился:
– Дурома, рады дорваться; медвежатину надо с толком жрать! Эгей, на работу!
Спал Акинфий в курной яме вместе с лесорубами – на еловых лапах. Ямы были покрыты толстым накатником, в накатнике – дыра, в нее и уходил дым. В землянке застаивался синий угар, и Демидов подолгу не затыкал дыру в накатнике. В дымоход виднелись оснеженные ели, темное небо и яркие звезды. Несмотря на утомленность и долгое пребывание на морозе, Акинфий не мог уснуть; ворочался, как зверь в берлоге, вздыхал. За хлопотами и работой к Акинфию подкралась тоска по женской ласке. Днем Акинфий помогал валить лесорубам вековые сосны, но въедливая тоска не проходила. В двадцать четыре года кровь бежала жарко, не могли ее остудить злые морозы, горные ветры и маетная работа. Решил тогда Акинфий на несколько дней выбраться из бора и податься к Невьянску…
Синел вечер, над елями кружило воронье: никак не могло примоститься на ночлег. В глухом лесном овраге завыла голодная волчица. Конек под Акинфием фыркнул, тревожно покосился. Акинфий нащупал за пазухой пистолет.
Резвый конь вынес Акинфия к ручью. Из трясин вытекал незамерзающий родник, подле пылал яркий огонек. Под еловым выворотнем у костра сидели двое.
Акинфий Демидов решил ехать на костер.
Навстречу ему у выворотня поднялся рослый бродяга с ружьем в руке и зычно крикнул:
– Кто идет? Эй!
Акинфий неторопливо подъехал к костру; над огнем висел котелок, кипела вода. За костром сидела освещенная пламенем чернобровая девка с пухлыми губами, над ними чуть темнел пушок. Она пугливо разглядывала вершника.
Держа наготове ружье, щетинистый рыжеусый бродяга исподлобья поглядел на Акинфия. Демидов заметил на бродяге добрый полушубок, пимы да заячий треух. По одежде видать – исправный мужик.
«Кто знает? – подумал Акинфий. – Может, это и не бродяга, а дальний посельник, а девка – то женка».
И вдруг Акинфий припомнил старое. Где он видел эти зеленые кошачьи глаза да рыжие усы? Никак это преображенец? Ой ли?
– Бирюк! Изотушка! – крикнул Акинфий и спрыгнул с коня. Детина опешил, опустил ружье:
– Акинфка, никак ты? Вот бес!
Оба крепко обнялись; девка суком поворошила костер, в густую синь вечера посыпались золотые искры.
– Вот где нам пришлось свидеться! – обрадованно сказал солдат.
– А это кто? – Акинфий завистливо поглядел на девку; молодка потупилась, над большими глазами затрепетали черные ресницы.
– Женка. Да ты погляди, какая кержачка. Эх и бабу я достал, Акинфка! – похвастался счастливый солдат. – Весь Камень обошел, а нашел по себе. Аннушка, глянь на друга…
Молодка зарделась, махнула рукой:
– У-у… Пристал! Вода-то вскипела, аль толокно засыпать?
– Сыпь погуще…
От костра шло тепло; конь, опустив голову, пригревался. Под выворотнем были настланы свежие еловые лапы. Неподалеку потрескивало сухое дерево.
– К ночлегу сготовились, – пояснил солдат. – Ну, подсаживайся к огню.
Оба уселись рядом, крепкие, плечистые. Молодка пошевелила головешки в костре, молчала да исподтишка поглядывала то на мужа, то на гостя…
Мужики разговорились. Акинфий протянул к огню озябшие руки, растер.
– Каким лихим ветром занесло тебя на Камень?
– Подлинно – лихим. – Солдат разгладил рыжие усы: на его загорелых от морозного ветра щеках золотилась щетина. – От тебя не скрою. Сбег я из полку. Осатанело, во! Петлю накидывай, а жить хочется, ну, я и в бега. Убег без дум, без мысли. Может, то и озорство, ребятство. У царя руки длинные: куда податься? Пораскидал головой, поглядел на следы других и по ним подался на Каменный Пояс, в раскольничьи скиты… Я сам – кержак, вон оно что, брат!
Акинфий повернулся к лошади, а сам быстро взглянул на молодку: щеки у нее вспыхнули.