Евгений Федоров – Каменный пояс. Демидовы. Наследники (страница 21)
– Что, признал?
Сенька подался вперед:
– Как же так?
– А так, бежал в скиты, а на тропе демидовская застава навалилась. Поймали вот. – Кержак сердито засопел.
Из избы вышел надсмотрщик – раскоряка-мужик с заячьей губой, – отобрал десяток кабальных и погнал в гору; там был спуск в шахты. Сенька и Кержак держались друг друга.
В избе на скамье сидел стражник, на боку – сабля; он тянул из рога табак; избенка застилалась клубами дыма.
– Ну, скитнички – Божьи людишки, ну, каторжнички, крещенные каленым железом, ну, божедомы, где крутились-топтались, а под Федькину высокую руку угодили…
На закопченной стене избы висели плети. Стражник показал на них:
– Для нерадивых припас. За работенкой о том не забывайте.
Надсмотрщик, скрипнув козловыми сапогами, распахнул дверь; за ней шла каменная дыра, пахнуло сыростью.
– Ну, милостивцы, неча прохлаждаться, на работенку проходи! – зарычал надсмотрщик.
Сенька с кержаком первые вступили в узкий проход, в конце его – малая площадка. Кругом сдвинулась тьма, давили каменные своды. Надсмотрщик держал сальный фонарь, обтянутый пузырем. В мутном, неверном свете Сенька различил с краю площадки узкий лаз: пахнуло могилой. Надсмотрщик уверенно шагнул к черной дыре:
– Тут лесенка, держись крепко, оступился – кости растеряешь, как не был.
Он проворно нагнулся, ухватился за скобы у краев ямы и опустил в нее ноги. Фонарь прополз вниз и затерялся в черной бездне. Сенька ухватился за края дудки и повис в бездне; долго ногами шарил лестницу. Наконец нащупал шаткие перекладины и стал спускаться во мрак. Внизу тусклым глазом мелькал фонарь надсмотрщика, сверху из-под лаптей кержака сыпалась земля. Стенки узкой дудки были скользкие от сырости, по камню сочились невидимые ручейки.
Люди, как тараканы, сползали в тьму. После нескольких томительных минут Сенька стоял на первой площадке. Надсмотрщик махнул фонарем:
– Площадка тут, слышь-ко. Не задерживайся больно, дале лезь!
Лезли все ниже и ниже; становилось душно. Под ногами скрипели лестничные перекладины, лязгали неразлучные цепи. Добрались до штолен. Своды были низки, острыми зубьями торчали камни.
– Голову ниже, иди, народ! – Надсмотрщик шагнул вперед, за ним Сенька; ноги по щиколотку вошли в гнилую воду.
– Ты куда нас ведешь, в могилу, что ль? – крикнул Сенька.
Надсмотрщик сердито отозвался:
– Помалкивай, аль мало дран…
Тоска, как железные клещи, сжала сердце Сокола. Голоса стали глухими. Нависшие из тьмы камни казались призраками.
Вышли в штольню, по ней кой-где светились бродячие огоньки фонарей. Сенька еле успел прижаться к стенке: полуголые лохматые люди с тяжелым дыханием гнали груженные рудой тачки. При тусклом свете фонаря мимо Сеньки мелькнули темные жуткие глаза, потные грязные лица, и все растаяло, как морок. Где-то за навороченными камнями журчала вода и доносился слабый грохот разгружаемых тачек. Духота меж тем сгущалась, по Сенькиному лицу растекался обильный пот.
В штольне стало шире, надсмотрщик остановился:
– Ну, прибыли. Эгей!..
Из-за угла блеснул слабый свет, в мутном освещенном круге на бородатом лице ворочались белки.
– Поруха! – крикнул надсмотрщик. – Народу прибыло. К делу приставь!
– Ага! – прогудело в ответ. – Иди выбирай женок себе!
В штольне у стен стояли тачки; дед Поруха, с заляпанным грязью и сажей лицом – сверкали только зубы, – ворочал тачки.
– Вон они, ваши женушки. Добро выбирай, ковать к тачке будем, потом не сменяешь. По-христиански женим – до гроба…
Сенька отобрал себе тачку, дед Поруха вытащил из-за камней молот. Надсмотрщик поднес фонарь.
– Ну, давай железа ручные… Их ты, горемычный! – Дед схватил Сенькины цепи и стал приковывать к ним тачку; вглядевшись в Сенькино лицо, вдруг узнал:
– Э, батеньки, да то знакомый, наш, тульский. Сенька, да ты как попал сюда?
– Угодил так же, как и ты. Отковались, дед, теперь руду копать будем…
– И-их, сынок, плохо. – Дед Поруха застучал по кандалам молотом.
«Вот оно и счастье свое обрел, – с горечью подумал Сенька. – Неужели до гроба?»
Кержак, словно угадав мысль Сеньки, угрюмо кинул:
– Ну вот и отгуляли, знать, по земле, а теперь к самому дьяволу в преисподнюю пожаловали.
– А ты еще шуткуешь? – брякнул по цепи молотом дед Поруха. – Погоди, поживешь, покаторжничаешь и остатнее человеческое стеряешь. У нас, брат, тут так… Ух, держи кандалье! – Он взмахнул молотом.
В пустой тьме жалобно зазвенело железо…
Под землей дух тяжелый, теплынь; густая, гнетущая тьма; нет ни дня, ни ночи. Свет сального светильника неверен, то меркнет, то вспыхивает, на каменных сводах колеблются угловатые тени. Рудокопщики выбиваются из сил; работают тут бородатые кержаки, и посадские жильцы из Верхотурья, и беглые солдаты, и монахи-расстриги, и башкиры: лишь бы руки кирку держали да в камень били. Сенька бил киркой до соленого пота, от него рубаха стояла коробом. В забоях надрывались артельно; направо от Сеньки – кержак-рудокопщик медвежьей силы, в его волосатых руках лом гудел, брякали цепи, во тьме поблескивали кержачьи злые глаза. Словно конь в испарине, кержак дышал тяжело, на могучей спине дымился парок. Он ладонью растирал пот на лице и гудел:
– Попадись сюда Демид – башку сшибу!
Лом прыгал по каменьям, высекал искры. Кержак присел на корточки, ощерился. Доглядчик погрозил кержаку:
– Помалкивай, аль шелепа захотел? – За поясом у демидовского стервятника плеть.
Кержак схватился за лохматую голову, плечи опустились, задергались:
– Уйди, леший…
Сенька слабел, кружилась голова. В темных углах мерещилось нехорошее: будто стоит кто-то грузный и плачет. А там никого не было – серый камень, да каплет вода…
Когда ложились на роздых и приходил тяжелый сон, по телу шарили мерзкие крысы. Изголодавшись, они пожирали все: и сало в светцах, и последний припасенный хлеб, не щадили и человека. Среди сна Сенька проснулся от их писка: крысы люто грызлись, не поделили добычи. На камне, поджав ноги, сидел кержак, в его руках дрожала зажженная лучина. Зубы кержака ляскали:
– Страховито… У-ух…
– Да ты ж на медведя ходил, – поднял голову Сенька.
– Так то медведь, а тут нечисть… Ой!
Тишина грузным камнем давила темя; чтобы уйти от тоски, иногда пели песни, но они были тоскливы и темны, не прогоняли боль. Соколу мерещились зеленые перелески, небеса, дороги-перепутья. Мучила жажда; пили подземную загаженную воду.
Наломанную руду грузили в тачки и по штольне везли в рудоразборную светлицу. Сверху в колодец спускалась бадья, в нее ссыпали руду. Вверху маячил кусочек неба, и Сенька радовался ему.
Время шло немереное, неизвестное: сколько отбыли, сколько отжили – никто не знал. В забоях крепи ставили ненадежные – хозяин жалел лес, – часто грохотало и давило людей. По многу дней покойники лежали в забоях, крысы устремлялись к ним, шла грызня, и по шахтам тянуло тошнотворным душком. Коваль, дед Поруха, сбивал с покойников кандалы и чинил поврежденные тачки.
Под землю спускали новых работников, и снова гремело железо: лохматый дед венчал кабальных с тачками.
Часть вторая
Глава первая
Вверх по реке Нейве Демидов поставил вторую плотину; новые водяные машины приводили в движение обжимные молоты. Закончили каменные демидовские хоромы, тайные подвалы соединили трубами с прудом, и стоило открыть шлюзы, как прудовая вода устремлялась в них. К осени завод обнесли тыном, отстроили башни и у ворот приставили вооруженных сторожей.
За тыном кругом завода повалили вековой лес; теперь далеко видно было всякого, кто пробирался к заводу. По лесам хозяин расставил тайные заставы.
Кругом горы, дебри, леса – остался Демидов с глазу на глаз со своей совестью.
Наступила ранняя уральская зима. Облетел лист с задумчивого леса; от первых морозов покрылись льдом прозрачные горные озера.
По зимнему первопутку по указу царя Петра Алексеевича в Невьянск наехал думный дьяк Андрей Андреевич Виниус – знаток и любитель горного дела. Думный дьяк только миновал Казань, а уже демидовские дозорные дали знать о том хозяину. За сотню верст до Невьянска Демидов выслал дьяку крытый возок и дорожную волчью шубу.
«Край наш студеный, – велел передать заводчик царскому посланцу, – морозы трескучие».
На реках гудели льды, трещало сухое дерево от мороза; тощий и длинный дьяк обрадовался волчьей шубе. Встретили дьяка в Невьянске хлебосольно, без лишнего низкопоклонства. Виниусу по душе пришлась простота и суровость Демидовых. Умывшись с дальней дороги, отдохнув, Андрей Виниус обошел завод. Он, как и Никита Демидов, помалкивал. Сметив хорошее, дьяк одобрительно качал головой. Своим пытливым глазом он заметил, что заводы и горное дело попали в суровые, хозяйские руки. В молотном Виниус подпоясался фартуком, сам показывал, как надо ковать. Делал дьяк все неторопливо, вдумчиво, и то, что в нем не было пустой суеты и работал он без ругани, работным людям по сердцу пришлось.
Рабочие головами покачивали: