Евгений Доренский – Гримуар Безумца (страница 3)
Перед его помутневшим взором фигура Гаррика наклонилась. Чёрные глаза-пустоты смотрели на него без интереса, как учёный смотрит на удавшийся эксперимент.
– Не смерть. Изгнание. Ты слишком ценен, чтобы убивать. Но слишком опасен, чтобы оставлять здесь. Посмотрим, как твоя теория работает на практике… по ту сторону.
Кукла подняла руку. В её ладони замерцал тот же лиловый свет, что был на шипе. Пространство вокруг Меридиана заколебалось. Каменные стены его кельи поплыли, как в сильной жаре, цвета стекали вниз, как акварель. Воздух загудел низкой, невыносимой частотой, от которой задрожали кости. Он увидел, как свеча на столе погасла, но не от ветра – её пламя было всосано в формирующуюся перед ним пустоту, черную дыру в самой реальности.
Из разрыва хлынул туман. Не обычный, серый и влажный. Этот был белым, плотным, безмолвным и абсолютно холодным. Он обрушился на Меридиана волной, обжигая холодом каждую клеточку тела. Он пытался сопротивляться, цепляться сознанием за знакомые образы: смех Арисы, свет алтаря, запах старого пергамента и её духов… Но туман пожирал их одно за другим, стирая, как мел с доски. Холод заполнял пустоту, оставшуюся после разрыва связи. Он становился единственной реальностью.
Последним, что он увидел в своём мире, была дверь его кельи, с силой распахнутая. На пороге, её силуэт вырезанный светом из коридора, стояла Ариса. Её лицо исказил ужас, рот был открыт в беззвучном крике. Она рванулась вперёд, протянув к нему руки – и в её пальцах он мельком увидел что-то блестящее. Маленький серебряный колокольчик, подарок на последнее её рождение. Бессмысленная, трогательная деталь в апокалипсисе.
Их пальцы почти соприкоснулись.
Почти.
Белый туман сомкнулся, как занавес. Зрение пропало. Звук пропал. Ощущение тела пропало. Осталась только всепоглощающая белизна и нарастающий, всезаполняющий гул в немеющей голове. И чувство бесконечного, абсолютного одиночества.
Изгнание свершилось.
Меридиан перестал существовать для своего мира.
А где-то далеко, в зале Совета, магистр Вейра, почувствовав внезапный, резкий всплеск чуждой магии и его мгновенное затухание, позволила себе тонкую, удовлетворённую улыбку. Одной проблемой меньше. Пусть и не так, как планировалось изначально. Теперь можно было сосредоточиться на реальных врагах. Или на тех, кого можно было так назвать.
Но она, как и все, ошиблась. Меридиан не умер. Его не стало здесь.
Его стало там.
В белизне.
Сначала был только шум. Гул, превратившийся в стук. Стук в висках. Стук сердца. Бум. Бум. Бум. Медленный, тяжёлый, как будто сердце билось не в груди, а где-то снаружи, в самой этой белизне.
Затем вернулось ощущение. Не тела – давления. Со всех сторон. Мягкого, упругого, тёплого и влажного. Он лежал на чём-то, что не было ни полом, ни землёй. Он был обёрнут, как в кокон, погребён заживо в чреве чего-то огромного и бессознательного.
Он попытался пошевелиться. Его конечности с трудом подчинялись, будто плыли в густом мёде. Он замахал руками, пытаясь разорвать пелену. Материя поддавалась, пружинила, но не рвалась. Она впускала его руки на пядь, а затем смыкалась вновь, ласково и неотвратимо.
Паника, острая и животная, сжала его горло. Он закричал. И наконец услышал себя – приглушённый, будто из-под толстого слоя ваты, собственный голос, полный чистого, незнакомого ужаса.
Где я? АРИСА!
Слепо, отчаянно, он пополз. На ощупь. Всё вокруг было одинаковым: мягкое, тёплое, безликое, бесконечное. Он полз, задыхаясь в этой упругой белизне, пока пальцы не наткнулись на что-то твёрдое и гладкое.
Кость. Длинная, тонкая, явно нечеловеческая, со странными суставными головками. Он отдернул руку, будто обжёгся. Пополз в другую сторону. Ещё кость. И ещё. Целый каркас какого-то существа, полупоглощённый той же белой субстанцией, будто это место медленно переваривало его.
Я в утробе какого-то существа. Или в его желудке.
Мысль была настолько чудовищной, что на мгновение парализовала. Потом инстинкт выживания, глухой и слепой, заставил его двигаться дальше. Он не знал, сколько полз – минуты, часы, дни? – пока белизна не стала редеть. Она расступилась перед ним, как завеса, неохотно, с влажным чмокающим звуком, и он выкатился на твёрдую, холодную и шершавую поверхность.
Камень.
Он лежал, раскинувшись, глохая воздух, который был холодным, влажным и пах пылью, плесенью, озоном после бури и чем-то ещё – сладковатым и гнилостным. Он был в пещере. Стены её уходили вверх, теряясь в клубящемся тумане, который свисал с потолка, как гигантские мохнатые лёгкие, мерно пульсируя. Света не было. Но была свежесть – тусклая, серая, вечная, как предрассветные сумерки в мире, где рассвета не бывает.
Он попытался встать. Ноги подкосились. Он упал, ударившись коленом о камень. Боль была острой, реальной, ясной. Это было… хорошо. Это означало, что у него ещё есть тело. Что он ещё здесь, в каком-то «здесь».
И тут он услышал шаги.
Медленные, тяжёлые, скребущие по камню, будто что-то волокли. Он поднял голову, вытирая кровь с разбитого колена.
У стены пещеры, на обломке скалы, стоял старик. Одетый в лохмотья когда-то богатой одежды – вышитый золотом камзол, теперь истлевший и покрытый плесенью. Его лицо было покрыто морщинами, глубокими, как ущелья, а седые, спутанные волосы падали на плечи. Но его глаза… они были ясными. Спокойными. И невероятно, бездонно усталыми, как у человека, который видел слишком много циклов мира.
Старик смотрел на него, не двигаясь. Потом его губы, потрескавшиеся и бледные, разомкнулись.
– Выбрался из Плоти, – сказал он. Голос был низким, бархатным, и звучал так, будто не использовался веками, скрипел на первых словах. – Редко кто выходит целым. Поздравляю. Или соболезную. Ещё не решил.
Меридиан попытался что-то сказать, спросить, закричать, но из его горла вырвался лишь хрип, клокочущий звук.
– Не торопись, – сказал старик, и в его усталом взгляде мелькнуло что-то похожее на жалость, но усталую, выдохшуюся. – Голос вернётся. Как и чувства. Все, кроме, пожалуй, чувства направления. Его здесь ни у кого нет.
– Где… – наконец выдавил из себя Меридиан, и слово сорвалось, хлопнув по сырому воздуху. – Что это за место?
Старик покачал головой, и в его глазах мелькнула тень чего-то – то ли той самой горькой иронии, то ли воспоминания о той же боли, что сейчас грызла Меридиана.
– Место не имеет имени. Ты можешь называть его Чистилищем, Преддверием, Туманными Землями. Суть не меняется. – Он помолчал, глядя куда-то в туман над головой Меридиана, будто видел там что-то невидимое для новичка. – Это место для… недобитков. Для тех, чья смерть не была чистой. Для душ, сорвавшихся с крючка в самый последний миг. Или для тех, кого выдернули силой, как тебя.
Он снова посмотрел на Меридиана, и теперь в его взгляде была уже чистая, неразбавленная горечь знающего.
– А меня зовут Барден. Когда-то очень, очень давно я был правителем. Где-то. Теперь я просто… наблюдатель. И, судя по всему, – он вздохнул, – твой проводник в этот первый, самый страшный день. Добро пожаловать в конец всего, жрец. Постарайся не сойти с ума слишком быстро. Это здесь надоедает.
Глава 3: Деревня без названия
Боль была якорем. Меридиан цеплялся за неё, пока Барден вёл его по лабиринту пещер и каменных гротов. Каждый шаг отдавался огнём в колене, ушибленном при падении, и леденящей ломотой в том месте на шее, куда вошёл шип. Он шёл, почти не видя путь, сосредоточившись на спине впереди идущего старика, на его лохмотьях, не шелестевших даже на ходу.
Туман здесь был другим. Не белой, непроницаемой стеной «Плоти», а живой, дышащей субстанцией. Он клубился в проходах, цеплялся за выступы скал холодными, влажными прядями, скрывая то, что было дальше двух шагов. Иногда под ногами хлюпала вода – тёплая, маслянистая, отдававшая серой и чем-то металлическим. Иногда они пересекали поля странных грибов, пульсирующих мягким, призрачным светом: лиловым, ядовито-зелёным, тускло-голубым. Этот свет не рассеивал мрак, а лишь подчёркивал его бездонность, отбрасывая уродливые, пляшущие тени.
– Не трогай их, – предупредил Барден, не оборачиваясь, когда Меридиан потянулся к огромному, похожему на раскрытый зев, синему грибу. – Свет привлекает не только нас. И вкус у них… обманчив. Не смертелен, но мысли сделает вязкими, как эта жижа под ногами.
«Нас». Меридиан огляделся, впервые замечая их. Неясные силуэты, мелькающие в глубине тумана. Не один, как в первой пещере, а множество. Они не приближались. Они наблюдали. Чувство было таким же отчётливым, как взгляд хищника из зарослей. Туманники. Так их назвал Барден.
– Почему они не нападают? – прошептал Меридиан, чувствуя, как каждая мышца спины напряглась до боли.
– Потому что нас двое. Потому что
«Съесть». Меридиан сглотнул. Его рука инстинктивно потянулась к шее, к месту укола. Что они едят?
– Не думай об этом, – сказал Барден, словно прочитав его мысли. – Думай о том, чтобы идти. Первое правило выживания здесь: движение – жизнь. Остановка – это либо сдача, либо приглашение.