Евгений Дальнев – Кошка Бабы Яги. Том 1. «Не буди в избушке зверя» (страница 2)

Я с сомнением уставилась на амулет. Потом наклонилась, подцепила шнурок зубами и мотнула головой, закидывая его через уши. Бусина легла на горло и была тёплой, живой.

— Теперь говори, — сказала Яга.

— Меня зовут Арина, — выпалила я. — Я ветеринар. Была. Ветеринар. Из Москвы. Вернее, из Подольска, но клиника в Москве, на Таганке. Я умерла, кажется? Меня сбила машина. Или нет — я спасала собаку, там был грузовик, и…

Я замолчала.

Баба-Яга молча смотрела на меня, слегка приподняв бровь.

— Грузовик, — повторила она. — Железная повозка без лошади.

— Ну да. У нас так ездят.

— Интересно живут люди в твоём времени, — Яга пожевала губами. — Ладно. Арина-ветеринар-из-Москвы. Собаку спасала, говоришь?

— Да. Бездомного пса. Живодёры привязали его к столбу на заброшенной стройке, я полезла отвязывать, а там плита…

Я замолчала опять, потому что воспоминание накрыло меня с головой — грязный снег, визг испуганного пса, чьи-то крики, а потом — удар. Короткий, страшный, и темнота.

— Понятно, — Яга вдруг смягчилась. Что-то дрогнуло в её лице. — Глупо умерла, Арина-ветеринар. Но зачем. Зачем полезла? Что тебе та собака?

— А что — надо было пройти мимо? — я вскинула голову. — Он бы там замёрз насмерть.

Яга долго смотрела на меня. Потом вдруг усмехнулась — сухо, коротко, одними уголками губ.

— Вот за это и попала, — сказала она. — Не за глупость, нет. За не могу пройти мимо. Есть такие души — цепляются за умирающее, тянут на себе, а потом срываются следом. Избушка таких чует. И тянет к себе, как печка — тепло.

— Так это Избушка меня сюда… притащила?

— А ты думала — я?

Яга стукнула клюкой об пол. Половицы заскрипели возмущённо и довольно — мол, да, я, а что?

— Только вот какая незадача, — продолжила Яга, и её лицо снова стало жёстким. — Ты здесь — ошибка. Сбой. Такого не предусмотрено. Душа должна идти по назначению. В Навь, или в новое рождение. А ты застряла в кошачьей шкуре, и непонятно — отпускать тебя или добивать.

У меня похолодело в животе.

— В смысле — добивать?

— В прямом, — Яга пожала плечами. — Если душа легла в неположенный сосуд, могут начаться перекосы. У меня — Лес на попечении, Ткачество Судеб, вверенное Родом. Если из-за тебя ткань пойдёт волнами, накроет пол-Царства.

Я перевела дыхание. В груди что-то сжалось.

— И что теперь?

— А вот что, — Яга поднялась, опираясь на клюку. — Даю тебе три дня, Арина-ветеринар. Покажешь, что от тебя есть польза — оставлю. Будешь моим фамильяром, будешь при деле. А нет — придётся решать жёстко. У меня Лес, девочка. Я не могу рисковать.

Она развернулась и пошла к печи — огромная, сутулая, как старое дерево, что пережило сотню зим и ещё сотню переживёт.

— Завтра начнём, — бросила она через плечо. — А пока спи. Место тебе — на лежанке. И не вздумай драть когтями мою пряжу.

Я осталась в углу. За окнами выл ветер, печь потрескивала, половицы поскрипывали в ритм дыханию хозяйки. Я свернулась клубком на жёсткой лежанке, уткнулась носом в собственный хвост и закрыла глаза.

Три дня.

Три дня, чтобы доказать древней ведьме, что чёрная кошка с человеческой душой — не ошибка, а подарок.

Я заснула под скрип половиц, который теперь звучал иначе — мягче, как будто Избушка говорила: «добро пожаловать, шерстяной комок. Посмотрим, чего ты стоишь».

Глава 2. Первый пациент

Проснулась я от того, что кто-то настойчиво тыкал меня в бок.

Тыкали не пальцем — чем-то твёрдым, острым и деревянным. Я разлепила глаза и обнаружила, что прямо перед моим носом замер сучковатый указательный палец клюки. Сучок на кончике был вырезан в форме птичьей головы с приоткрытым клювом.

— Подъём, — сказала Яга. — Утро. У нас гость.

Я зевнула, продемонстрировав внушительный набор кошачьих зубов, и не без труда спрыгнула с лежанки. За ночь тело стало немного роднее — я уже почти не промахивалась мимо края, и хвост перестал быть чуждым придатком, которым я всё время обо что-то билась.

— Кто такой? — спросила я, потягиваясь.

— А вот сейчас и увидишь.

Яга тяжело протопала к двери. Избушка без команды развернулась задом к лесу, передом — к поляне, и дверь отворилась сама.

На пороге стоял леший.

Ну, я так предположила, что леший, потому что больше это существо не напоминало никого. Росточку в нём было метра два с половиной, сложение — как у медведя, который всю зиму честно соблюдал диету, но потом сорвался и наел всё обратно. Одет в мох, кору и что-то похожее на короткие штаны из грубой мешковины. Борода — зелёная, с вплетёнными веточками, волосы — дыбом, а на носу сидел маленький, но гордый мухомор.

Пахло от него прелой листвой, сырой землёй и — если мой новый кошачий нос не врал — лёгким перегаром.

— Ягиня Виевна, — прогудел леший с порога. — Беда.

— Заходи, Ерофей, — Яга отступила вглубь избы. — Рассказывай, что стряслось.

Леший протиснулся в дверь, едва не снеся плечом косяк, и тяжело опустился на лавку. Лавка жалобно скрипнула, а Избушка издала короткий, осуждающий треск — «это что за слон ко мне в гости?»

— Да вот, — леший виновато почесал мухомор на носу, — сидеть не могу.

— Что? — не поняла Яга.

— Си-деть, — по слогам повторил леший и для наглядности приподнялся с лавки, демонстрируя многострадальную заднюю часть. — Больно. Жжёт. Чешется. Спасу нет. Я уж и крапивой парил, и в болоте отмачивал. Не помогает. Ты ж у нас по хворям нечистым мастерица, Ягиня Виевна. Выручай.

Яга подошла ближе, прищурилась и принялась рассматривать проблемное место с самым серьёзным видом.

— Та-ак. Покраснение есть. Припухлость. Шишки какие-то… Ерофей, ты где сидел-то?

— Да я почём знаю! — взвыл леший. — Лес большой, сижу везде. На пеньках, на валежнике, на камнях. У меня работа такая!

Я невольно подалась вперёд. Ветеринарное чутьё, дремавшее где-то глубоко под кошачьей шкурой, проснулось и требовательно ткнуло в бок: «смотри, осматривай, ставь диагноз».

Я спрыгнула с лежанки и, мягко ступая подушечками лап, подошла к лавке.

— А это что за зверь? — леший с любопытством уставился на меня. — Кролик?

— Сам ты кролик, — буркнула я, забыв, что с амулетом меня слышно. — Я кошка. Фамильяр.

— О как! — леший уважительно покивал. — Говорящая. Редкость нынче.

Я тем временем подошла ближе и принялась осматривать означенное место. Глаза у меня теперь видели иначе — резче, контрастнее, и, как выяснилось, не только в обычном спектре. Вокруг левого бедра лешего, чуть ниже поясницы, пульсировало что-то вроде тусклого багрового свечения. Не магия — а, скорее, воспаление, которое мой новый кошачий взгляд видел как тепловую аномалию.

А ещё я заметила кое-что другое. Из заднего кармана мешковатых штанов лешего торчал пучок какой-то травы — мелкие жёлтые цветочки на мохнатых стеблях.

— Ерофей, — сказала я. — А что это у вас в кармане?

Леший скосил глаза, зашарил рукой и выудил на свет божий изрядно помятый букетик.

— А, это. Да так. Красивые.

Я принюхалась. Потом чихнула. Потом принюхалась снова.

Ну конечно.

— Лютик едкий, — сообщила я вслух. — В народе — «куриная слепота». Сок вызывает сильнейшее раздражение кожи, особенно на слизистых. И на мягких тканях в целом.

Яга, которая уже собиралась лезть в шкафчик за каким-то особо зловещим на вид зельем, замерла.

— Чего? — переспросил леший.