Евгений Дальнев – Кошка Бабы Яги. Том 1. «Не буди в избушке зверя» (страница 1)

Евгений Дальнев

Кошка Бабы Яги. Том 1. «Не буди в избушке зверя»

Том 1. «Не буди в избушке зверя»

Пролог

Из дневника Арины, личного фамильяра Бабы-Яги Ягини Виевны, хранительницы Леса, Ткачихи Судеб и прочая, прочая. Писано когтистой лапой на бересте под диктовку мурлыканьем. Не спрашивайте.

Если бы месяц назад мне сказали, что я буду лечить геморрой лешему, чистить ауру водяному и проверять печень трёхголового Горыныча на жировой гепатоз — я бы рассмеялась и пошла ставить прививку очередному той-терьеру.

Но теперь я — чёрная кошка с изумрудными глазами. Личный секретарь-консильери, психотерапевт и ветеринар самой страшной и самой одинокой женщины в Тридевятом Царстве.

И, честно говоря, моя прошлая жизнь в ветклинике «Лапка» была куда, куда спокойнее.

Меня зовут Арина. Фамилия уже не важна. Здесь меня зовут Хозяйкина Тень.

И это — мои записки из избушки.

Говорят, до меня здесь уже были такие. Чёрные, с изумрудными глазами. Они умирали, но не совсем. Оставались в стенах, в половицах, в памяти Леса. Я пока не знаю, что это значит. Но иногда мне кажется, что я их слышу.

Садитесь поближе к печи. И не обращайте внимания на половицы. Они кусаются.

Глава 1. Пробуждение по шерсти

Запахи вернулись раньше, чем зрение.

Мир хлынул в нос — густой, требовательный, разобранный на слои, как старый бабушкин торт.

Пыль. Столетняя, плотная, настоянная на сушёных травах и мышином помёте. Древесный гриб. Тлеющие угли. Кисловатый дух старой женщины — не противный, нет, а крепкий, как выдержанная настойка на дубовой коре. И откуда-то снизу, из-под половиц — влажная земля, мох и что-то ещё, чему я пока не знаю названия.

Стоп.

Стоп-стоп-стоп.

Почему я всё это нюхаю?

Я попыталась открыть глаза — и мир раскололся на тысячу осколков. Слишком ярко. Слишком резко. Каждая пылинка в луче света висела в воздухе отдельно, будто кто-то подвесил её на невидимой нитке. Я моргнула, и веки сработали… не так. Как будто изнутри, что ли?

Я попыталась поднять руку и увидела перед носом чёрную бархатную лапу с розовыми подушечками.

Замерла.

Сказать, что я испугалась — ничего не сказать. Страх пришёл не волной, а ледяной иглой, прошившей от затылка до основания хвоста.

Хвоста?

Я дёрнулась, попыталась вскочить, и тело отозвалось совершенно чуждой механикой. Позвоночник изогнулся дугой. Лапы разъехались в стороны на скользких, будто отполированных веками половицах. Я зашипела — не фигурально, а буквально, из горла вырвался утробный свистящий звук, от которого у меня самой шерсть встала дыбом на загривке.

Шерсть. На загривке. Встала дыбом.

— Ох ты ж, — попыталась сказать я вслух.

Получилось «мя».

Нет, правда, — «мя». Короткое, отрывистое, с вопросительной интонацией.

Я попыталась ещё раз. Горло вибрировало иначе, язык — шершавый и длинный — не слушался. Вместо нормальной человеческой речи выходило нечто среднее между требовательным мяуканьем голодного подъездного кота и скрипом несмазанной двери.

И тут половица подо мной шевельнулась.

Не скрипнула. Не прогнулась. А именно шевельнулась — осознанно, целенаправленно, будто живое существо, которое до этого просто притворялось мёртвым деревом.

Я подскочила на всех четырёх лапах, что оказалось удивительно легко. Тело было пружинистым, гибким, чужим и при этом — предательски послушным. Я приземлилась в углу, вжалась в стену и уставилась на пол.

Пол уставился на меня.

Нет, правда. В центре избы, прямо на том месте, где я только что лежала, рисунок древесных волокон сложился в… морду. Старческую, ворчливую, с насупленными бровями-сучками и широким провалом рта, в котором темнела трещина.

Половицы скрипнули — протяжно, низко, с вопросительной интонацией.

И во мне что-то отозвалось. Не в голове — глубже, в грудной клетке, в том месте, где у маленькой чёрной кошки билось сердце. Я вдруг поняла, о чём скрипит изба. Не словами — ощущением. Примерно как: «Ты ещё кто такая, шерстяной комок?»

— Я бы и сама хотела знать, — пробормотала я.

Вышло нервное подёргивание усами и короткое «мр-р-ря».

В печи что-то ухнуло, вспыхнуло, и по стенам заплясали тени — длинные, корявые, похожие на скрюченные пальцы. И среди этих теней одна была не от огня. Она двигалась сама — медленно, тяжело, будто огромная птица, что складывает крылья перед посадкой.

Тень наклонилась надо мной.

И голос — глубокий, как колодец, в который бросили камень и всё ещё ждёшь всплеска, — произнёс:

— Не помню, чтобы заводила фамильяра. Ты чей дар, неприкаянный?

Я подняла голову.

Она стояла надо мной, заслоняя печной огонь. Высокая, не сгорбленная — скорее свитая из старого дерева и времени. Лицо — резкое, как рубленая икона северного письма: нос с горбинкой, глубокие глазницы, в которых блестело что-то живое и жёлтое, как у крупной лесной птицы. Волосы — седые, заплетённые в косу такой толщины, что ею можно было якорить лодку. Руки лежали на навершии клюки — длинные, узловатые пальцы, походившие на корневища.

Одета она была не в лохмотья, как рисовали в детских книжках, а в тёмное, добротное платье с вышивкой по вороту — красные петухи и какие-то знаки, от которых у меня зарябило в глазах. Поверх — передник с карманами, откуда торчали пучки трав и пара вяленых мышей.

Баба-Яга.

Самая настоящая.

— Ну? — повторила она, и клюка глухо стукнула в пол. Изба отозвалась коротким скрипом, на сей раз явно означавшим «сам в шоке, хозяйка». — Отвечай. Чей ты?

Я открыла рот. Закрыла. Попыталась сказать «я человек» — и выдала сиплое «мя-я-ак».

Яга наклонилась ближе, и я почувствовала её запах вблизи — сухие травы, пепел, мёд и что-то острое, пряное, от чего защипало в носу. Её жёлтые глаза сузились. Она смотрела на меня — не на меня, а в меня, как будто читала что-то мелкое, написанное у меня внутри, на самых костях.

— Человечья душа, — произнесла она медленно, будто пробуя слова на вкус. — Но не краденая. Не подселенная. Перенесённая. Хм.

Она выпрямилась и задумчиво постучала пальцами по клюке.

— Так не бывает, — сказала Баба-Яга то ли мне, то ли себе. — Чтобы душу смертную — и в звериный сосуд. Без зова. Без обряда. Без платы. Это какая же сила тебя так?

Я молчала. Мне было страшно, холодно и вдобавок ужасно хотелось пить.

— Ну-ка, — она вдруг резко нагнулась и ухватила меня за шкирку.

Я и пикнуть не успела, как оказалась поднятой в воздух. Кошка внутри меня покорилась инстинктивно — лапы поджались, хвост обвис, тело стало вялым, как тряпичная кукла. А человеческий разум орал где-то на задворках: эй, это унизительно, поставь меня обратно, женщина!

Яга поднесла меня к свету. Посмотрела в глаза — сначала в левый, потом в правый, потом свела взгляд к переносице и вдруг хмыкнула:

— Изумруд. Настоящий изумруд, не ведьминское стекло. И серебро на радужке — человечье серебро. У зверей такого не бывает.

Она опустила меня обратно на пол. Я немедленно отскочила в угол и принялась вылизывать грудку — не потому что хотела, а потому что кошачье тело требовало немедленно смыть с шерсти прикосновение чужих рук.

— Ладно, — сказала Яга и тяжело опустилась на лавку. — Рассказывай. Кто, откуда, как погибла и почему оказалась в моей избушке.

Я оторвалась от вылизывания, посмотрела на неё и беспомощно развела усами:

— Мя.

— Ах да, — Яга хлопнула себя по лбу. — Говорить-то ты не умеешь.

Она запустила руку в один из бездонных карманов передника, пошарила там, выудила что-то маленькое и блестящее, поднесла к губам, дохнула — и бросила мне под лапы.

Это была серебряная бусина на кожаном шнурке. Мелкая, с горошину, и внутри неё переливалось что-то сиреневое, похожее на дым.

— Надень, — велела Яга. — Кошке на шею, не рукой, конечно.